– Уверен? – Барон все-таки обогнул кольцо окружения и встал напротив Еремеева.
– Хотели бы убить – не стали бы такую шикарную клетку городить.
– И не одну, а пять. Ведь неизвестно, в какую сторону ты кинешься, – пояснил Альбрехт. – Так что нашему королю ты обошелся в кругленькую сумму. Придется отработать с лихвой.
«…или доказать, что связываться со мной – обрекать себя на еще большие убытки. И лучше вообще даже не глядеть в мою сторону», – мысленно продолжил Александр. Вслух сказал другое:
– А какая работа?
– Для начала – сдать Смоленск Карлу.
– Для начала пусть твой король отпустит Зарину. А потом, может быть, поговорим.
– Ты продолжаешь наглеть, молодой человек? – Барон разгладил свои усы. – Хочешь усугубить свое положение? И не жалко невесту?
– Неужели твой король еще хуже, чем я о нем думаю? Он способен причинить вред девушке? – Александр прищурился, глядя на трон. Он пытался понять, где в кресле может находиться кнопка, открывающая ловушку с Жучкой.
– Король ставит цели и требует от подданных их выполнения. Как именно – не его забота. По его велению гибнут тысячи, а ты говоришь – причинить вред.
– Твой король, насколько я понял, не любит убытков, но, удерживая в неволе мою девушку, он встал на путь полного разорения. Чем быстрее он это осознает, тем больше шансов избежать краха.
– Я вижу, жизнь тебя ничему не учит, Данила. Интересно, ты и на эшафоте будешь палачу угрожать небесными карами?
– Нет, там я прикинусь кукушкой и буду куковать.
– Это как?
– Ку-ку, ку-ку, ку-ку – примерно так, – пояснил Еремеев.
– Издеваешься? Или решил прикинуться дурачком? Ничего у тебя не выйдет. А ну-ка, пальните в него пару раз, пусть мозги на место встанут.
Прозвучали три щелчка, и Александр едва не вскрикнул от боли. Болт с набалдашником угодил в бедро, но два других пролетели мимо – похоже, амулет еще работал.
– Вразумился? – теребя пышные усы, спросил барон.
– Как думаешь, сколько осталось до захода солнца? – неожиданно спросил пленник.
– А у тебя что, планы на вечер? Советую их отменить.
– Нет, просто за четверть часа до заката мне должны напомнить о том, что злоупотреблять гостеприимством хозяев не стоит.
– Тогда самое время, но не надейся…
Грохот пушечных выстрелов не дал барону закончить. Один за другим прогремело восемь разрывов, земля под ногами дрогнула.
– Какого дьявола? – Барон дернул себя за ус.
– Мои парни увидели, что через ворота меня не выпускают и собираются проделать выход в другом месте, а то и в двух.
– Это против правил ведения войны!
– Ты же сам говорил – все средства хороши.
– Я тебе сейчас покажу средства!
Барон подал знак, и арбалетчики принялись расстреливать пленника, пока тот не рухнул на землю.
– Глянь, дышит? – на шведском приказал Альбрехт одному из бойцов.
– Вроде живой, – сообщил тот, глянув на боярина.
– Большего и не надо.
Барон оставил двух охранников, остальные поспешили прочь из шатра.
Зарину привезли в Дорогобуж, поместили в двухэтажный домик, стоявший где-то в центре города, и до заката про нее словно забыли. Конечно, не до такой степени, чтобы пленница могла свободно покинуть место заключения. К ней никто не заходил, ничего не спрашивал, но попытка девушки выйти из комнаты и узнать хоть что-нибудь успеха не имела. Она до сих пор с содроганием вспоминала худощавого типа, которого увидела за дверью. На ее вопрос тюремщик ничего не ответил, но одного его взгляда хватило, чтобы понять: этот прикончит, не задумываясь. Когда он жестом приказал пленнице вернуться, Зарина так и поступила. И хотя трусихой себя не считала, второй попытки открыть дверь не предпринимала.
«У них принято пленников морить голодом? – Ей не принесли даже воды, и голод с каждым часом становился сильнее. – Скоро останутся кожа да кости. Глянет на меня Данила – и не узнает. А может, он и не собирается меня вызволять?»
Весь путь от места сражения с белками до Кардымова она провела без сознания. Лишь возле ограды лагеря Горан привел ее в чувство, но только затем, чтобы сказать ей несколько слов (неожиданных), а затем передать в руки шведов.
Ночь пленница провела в небольшом шатре, а поутру ее в сопровождении солидного эскорта повезли в Дорогобуж, где и поместили под охрану тощего мужичка.
«Странно, в пути очень спешили, словно куда-то опаздывали, а по приезде я тут просидела, считай, до вечера. Зачем было лошадей гнать? – Она стояла возле окна и пыталась представить, что ее ожидает. – Может, они будут держать меня в неведении, пока Данила не объявится? А что потом? Попытаются принудить к предательству, угрожая расправиться со мной при неповиновении? Даже не представляю, как он себя поведет. Опять устроит заваруху, как в смоленской тюрьме… Но тогда о нем вообще мало кто знал, нынче – другое дело. Сейчас каждый его шаг отслеживать станут…»
Голые стены, окна с решетками, мерзкий охранник за дверью и полная неизвестность о будущем, которого может и не случиться – все это нагоняло тоску.
