— Она, она, не прикидывайся дурачком! Не уберег ее!
Поп, увидев кулак Бубало, втянул голову в плечи, залепетал:
— На меня руку поднимаешь?
— Говори!
— Я ничего не знаю!..
Бубало вылетел во двор и закричал:
— По коням!
Гроза бушевала. Лошади беспокойно били копытами.
Ехали группой в шесть человек. Проле с Бешняком впереди. За ними следовали широкоплечий янянин Нико Мамула, черный, как ворон, Стоян Округлица, Остоя Козина и посыльный Видан, по кличке Мамалыга.
— Эй, Видан, — спрашивал Округлица, ровняясь с остальными, — почему тебя зовут Мамалыгой?
— Откуда мне знать? Рассказывают, что дед мой на поминках князя съел три больших чашки мамалыги. Тогда его так и прозвали.
Округлица заразительно засмеялся.
Связной скупо улыбался и поддразнивал других.
— Округлица, почему ты черный, как цыган, а отец и мать у тебя как и все остальные люди?
— Это как раз понятно, — со смехом ответил Округлица. — Мать согрешила, отец взял кочергу и избил ее до полусмерти. Я был в утробе, кочерга черная. Каким же я мог появиться на свет?
— Ха-ха-ха! — покатывался от смеха Мамула.
— Здорово, — ухмылялся Козина. — И все из-за кочерги! Бывает же так!
Проле продолжал разговор с Бешняком. Тот расспрашивал.
— Что, сейчас его примем?
— Да, сейчас.
— Ты допустил ошибку. Большую ошибку. Нужно было раньше, — заявил Бешняк.
— Да, нужно было, — согласился Проле.
— Все мы слишком суровы, — проговорил Бешняк задумчиво. — Время нас делает такими.
Проле повернул голову и с любопытством посмотрел на него. Шайкача с пятиконечной звездой. На груди — автомат. На рукавах — комиссарские знаки отличия. Выражение глаз скорбное.
— К ночи будем там? — спросил Бешняк.
— Должны быть, — ответил Проле.
Тридцать всадников выехали на поляну. Пересекли тропу, по которой некоторое время назад прошла группа партизан. Остановились там, где следы копыт ушли в лес.
— Странные следы, свежие.
Бубало бросил взгляд в сторону и еще сильнее натянул узду разгоряченного вороного коня.
— Свежие, — повторил четник рядом с ним.
— Сойди-ка, посмотри!
Коротконогий плечистый четник соскочил с лошади и пошел в лес. Прошел мимо привязанных лошадей и остановился за буком. Шестеро партизан спали на листьях, прикрывшись плащ-палатками. Посмотрел на них, пересчитал и вернулся.
— Партизаны спят, — сообщил четник, вернувшись к своим.
— Слезть с коней! — приказал Бубало. — Пятеро к коням, остальные за мной.
Шли осторожно.
Не успел Проле дотянуться до кобуры, как на него обрушился удар.
Бешняк отступал, обороняясь кулаками. Последний удар в затылок свалил его на землю.
Козина, Мамула, Округлица и Видан стояли связанные.
— Пошли!
Их погнали вперед. Затрещали ветки. Спугнутые лошади, топча молодняк, выбежали из лесу и заржали, увидев других лошадей. Люди Бубало сели на коней и погнали пленных. Дорога вела прямо в Плеву.
Проле остановился. В-этот момент кто-то ударил его прикладом по спине. В глазах у него потемнело.
Бешняк шагал без головного убора. Руки были за спиной.
Округлица искал глазами свой дом.
Всех мучило горькое раскаяние.
Их погнали к реке. Они перешли мост и двинулись в направлении Подове.
Проле не выбирал в жизни проторенных дорог. Кроме электротехнической мастерской в Нише, апрельских дней и дней, когда вспыхнуло восстание, он ничего не видел. Для личной жизни не было времени. Проле мог быть счастливым только тогда, когда другим было хорошо.
Бешняк вздохнул и спросил:
— Проле, ты не спишь?
— Да какой там сон!
— Как все это могло произойти?
— Ты виноват, — раздался голос Округлицы, — ты уснул.
— Не дури, Округлица, — прошептал Мамула, — такое могло и с тобой случиться. Я ведь три ночи глаз не смыкал.
— Ты еще в дороге видел сны! — проговорил Округлица и со злостью сплюнул.
— Кончайте! — вмешался в разговор Бешняк. — Не увидим больше Шолаю! А жаль!
— Если бы Симела знал, — продолжал Округлица, — он освободил бы нас. И почему мы никого не отправили вперед…
С улицы доносились голоса:
— Ночью я никуда не пойду. Устал. Хочу спать.
— Пойдешь.
— Не пойду, Бубка. Говорю тебе, что не пойду. Хватит. Это уже шестая ночь. На лошади засыпаю.
— Не ори! Пойдешь!
— И лошадь запарил. Что я от этого имею? Никуда не пойду! Устал. Хочу спать… А она смылась… Ее нужно было четвертовать, а не миловать.
— Что ты болтаешь, дурак! Смотри, а то…
— Не могу, Бубка. Устал… Ее не найдешь, гоняться нет смысла.
— Замолчи!
— Не пойду! Послышался тяжелый удар плетки.
Человек вскрикнул.
— Можешь бить… Все равно не пойду.
— Замолчи!
— Бей, бей. Можешь даже убить.
Послышался новый удар.
— Какое войско! Ты слышишь, Бешняк?
— Для нас и такого достаточно. Выбраться нам не удастся.
— Если бы Симела знал, он освободил бы, — не успокаивался Округлица. — Достаточно было бы, если бы он открыл стрельбу.
— Знал я этого Бубало, — начал Проле. — Он в восстании участвовал. Самый настоящий зверь. По ночам без конца просыпается и прислушивается к чему-то.
— Если бы Симела знал обо всем этом, он был бы наверняка здесь, — повторил Округлица.
— Не надейся.
— Бубало мучить будет. Это точно. Он всегда мучает.
— Молчи, Округлица.
Послышались шаги. Скрипнул деревянный засов.
