Шолая сердито посмотрел на него.
— Неужели и правда ты веришь Дреновичу и всей его банде, которая уже трижды нас обманывала. Или тебе память отшибло?
— Это другое дело, — попытался возразить Проле.
— Как это другое? — взорвался Шолая. — Они — изменники, и все. С порядочным человеком достаточно одного перекура, чтобы договориться, а с подлецом за год к согласию не придешь. Только время дорогое зря терять. Жаль, что не позволяют мне рассчитаться с этой сволочью. — Шолая зло сверкнул глазами и растоптал носком сапога брошенный на землю окурок.
Проле нахмурился и ничего не ответил.
В Медну к четникам они отправились вечером. Шли через Драгнич и Герзово и наконец добрались до Медны. В избах уже мерцали лампы, отбрасывая полосы света на стволы деревьев. Было свежо. В небе над лесом, будто подвешенный, сверкал серп луны.
Здесь в Медне царили мир и покой. Четники после ужина сразу разбредались спать, выставив часовых. Иногда ночью через Медну проезжал итальянский патруль во главе с офицером, и тогда на улице звучала чужая, незнакомая речь.
И сейчас, когда партизаны вошли в село, из некоторых окон тоже торчали головы любопытных.
— Раскрой глаза пошире, дед, видишь войско идет! — крикнул Ракита какому-то косматому дяде, наполовину вылезшему из окна.
— Вы итальянцы? — хрипло спросил тот.
— Нет, мы русские, — ответил Ракита.
— А рису и сахару привезли?
— Нет, зато везем винтовки.
— На кой ляд нам, сынко, ваши винтовки! Нам рис и хлеб нужны.
— А что, если я его стукну разок? — спросил Ракита шепотом Йованчича.
— Да ну его к черту! — отмахнулся Йованчич.
Доехав до дома попа Кулунджии, партизаны остановились. Навстречу им вышел Тодор Кривало, взял за уздечку коня Шолаи и подозрительно осмотрел приехавших.
Проле и Шолая, застегнув куртки и поправив кобуры, направились к двери дома. Из окна лился сноп яркого света. Быстро поднялись по ступенькам, на секунду остановились, и Шолая решительно толкнул дверь.
Командование четников, размещавшихся в Медне, не проводило никаких боевых операций. После боев на Пливе оно увело свои роты в отдаленные деревушки и приказало им готовить зимние квартиры. В доме попа устраивались пирушки. Сюда приходили с докладами офицеры, отсюда днем и ночью разъезжались курьеры с почтой. В последнее время все чаще в Медну из Мрконича прибывали мешки с рисом, сахаром, мукой и прочими продуктами.
Среди местного командования четников все заметнее выступала на первый план фигура Дреновича. Его рука чувствовалась во всем. Он постепенно добивался осуществления всех своих замыслов и все больше оттеснял Тимотия от руководства отрядом. Тимотий явно сдавал свои позиции и время от времени писал жалобы на Дреновича высшему руководству.
«Я отдаю должное заслугам подпоручника Дреновича, — писал он, — но не могу и не хочу проходить мимо фактов его неповиновения старшим командирам. Как мне относиться к нему — как к подчиненному или же позволять ему навязывать свою волю всем другим командирам? Несомненно, он проявляет находчивость и сообразительность в борьбе против красных. Однако то, что он использует эти качества и для борьбы против собственных командиров, я считаю недопустимым. Например, в последнее время командир группы четников Томинац все чаще признает власть исключительно одного Дреновича, а последний принимает это как должное. Я вынужден заявить, что Дренович и его окружение проявляют стремление к большей автономии и к тому, чтобы вывести свои подразделения из-под подчинения законным органам королевской армии. Прошу высшее командование рассмотреть этот вопрос и предоставить мне соответствующие полномочия, чтобы я мог воспрепятствовать такому развитию событий.
С верой в бога…»
В ответ Тимотий получал успокоительные письма, в которых сообщалось, что его донесение рассмотрено и все, на что он указывал, принято к сведению.
Дренович же продолжал уверенно прокладывать себе дорогу к власти. Неторопливо попыхивая длинными сигарами, полученными в подарок от Томинаца, он спокойно смотрел Тимотию в глаза и излагал свои взгляды.
