— У вас нет причины ни для негодования, ни для подозрений. Вы должны понять, что наши люди выросли из детских штанишек, в которых они не так давно ходили, и теперь требуют признания своей роли в этой борьбе. В конце концов именно они будут той силой, которая должна вынести главную тяжесть борьбы против революции. Мы не можем требовать от них, чтобы они услужливо расшаркивались перед всяким командиришкой, ибо они уже осознали свою силу и определили свои требования.
— Что вы хотите этим сказать? — нервно спросил Тимотий.
— А то, — продолжал Дренович, — что они точно знают, чего добиваются в этой борьбе.
— Значит ли это, что и у вас лично имеются свои особые цели, которые вы хотели бы осуществить в ходе борьбы?
— Разумеется. Я никогда не мирился с тем, что нашей страной управляли неспособные люди. Вспомните, кто был у нас депутатами парламента или министрами в довоенные годы? Мелкие политиканы, крикливые смутьяны да господское охвостье. Нас, сельских жителей, оттеснили от власти и забыли. Все это мы испытали на собственной шкуре и не хотим, чтобы старые порядки возродились снова.
— Вы что же, метите в министры? — Тимотий ехидно рассмеялся.
— Я или другой — какая разница. Но на сей раз без нашего участия ничто в стране делаться не будет, — твердо ответил Дренович.
Эти слова привели Тимотия в бешенство. А Дренович оставался невозмутимо спокойным и рассудительным.
— Не стоит нервничать, — сказал он, — времена меняются.
Когда прибыл курьер от Проле с письмом, содержащим предложение о переговорах, Тимотий вышел из себя.
— Пусть только попробуют прийти, головы всем поотрубаю. Тодор! — закричал он, задыхаясь от душившей его злобы. — Выбрось письмо, а курьера выгони в шею!
— Погодите! — решительно остановил его Дренович и, прежде чем Кривало успел выполнить полученное распоряжение, взял письмо и кратко приказал: — Курьера накормите и обращайтесь с ним как можно лучше.
— Как вы смеете отменять мой приказ! — возмутился Тимотий, когда Тодор вышел из комнаты.
Дренович нахмурился и подошел к столу, за которым сидел Тимотий. Прижав тяжелой ладонью письмо, он осуждающе сказал:
— Без истерик, капитан Тимотий. Оставьте в покое свой пистолет, — предупредил он, заметив, что рука Тимотия потянулась к кобуре. — Если вы вздумаете утверждать свою власть силой оружия, я сделаю это быстрее вас, так что сидите спокойно!
— Я не позволю вам принимать их и вступать с ними в переговоры! — крикнул Тимотий.
— И приму и буду говорить! — решительно сказал Дренович.
— Несмотря на соглашение с итальянцами?
— Несмотря на это. Итальянцы для меня в этой игре временный фактор. К тому же разряду я отношу и коммунистов, и, по-моему, нам не повредит, если мы сядем с ними завтра за стол для переговоров. Как мы договорились с итальянцами не нападать на них, чтобы они могли нанести бо́льший урон силам революции, точно так же мы можем договориться о совместных боевых действиях с коммунистами, чтобы поставить их в такое положение, при котором они будут нести еще большие потери.
— Вы сошли с ума, Дренович! — сказал Тимотий.
— Вы заурядный психопат, не более, — с презрением произнес Дренович. — Послушайте, если вы не можете выносить их присутствия, седлайте коня и уезжайте. О применении оружия помышлять не советую, у меня здесь своих три отряда. Я же приму Шолаю и Проле и сделаю все, что необходимо. Договорюсь с ними, и пусть это вас не волнует. За несколько дней боев Шолая обескровит свой отряд, и мы получим превосходство в силах. Тогда ему будет не под силу удержать район Средней Боснии и при первой же возможности мы его разобьем так, что ему никогда не оправиться. Вот в чем заключается мой план, и я вправе в этой игре пользоваться всеми средствами, какие сочту нужными.
Тимотий кипел. «Карьерист, мерзавец!» — негодовал он, а потом решительным шагом вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
После этого прошло два дня. На третий день вечером начались переговоры.
В комнате кроме Дреновича находились поп Кулунджия, командир группы Томинац, Тимотий и поручник Матич. Шолая знал всех, кроме Томинаца. Тот сидел, положив ногу на ногу, в начищенных до блеска сапогах с высокими голенищами. Был он широк в плечах, одет в куртку полувоенного образца. На его маленьком лине выделялись живые острые глаза и длинная борода. Коробкой спичек Томинац постукивал по столу.
Дренович подошел к столу, наполнил стопки.
— Будем здоровы. За счастливый исход переговоров! — произнес он и поднял свою стопку. Все выпили.
Вслед за этим Проле начал излагать план командования партизан. Переводя глаза с одного четника на другого, которым в глубине души он абсолютно не верил, Проле без всяких недоговорок заявил:
— Вопрос о власти мы не поднимаем. Если захотите, можно пойти по пути создания единого командования. Главным мы считаем ведение борьбы против оккупантов. Хотите вы вести эту борьбу — тогда мы готовы на сотрудничество с вами в любой форме.
Дренович шевельнулся и откинулся на спинку стула. Несколько мгновений он размышлял над тем, что сказал Проле, а затем неторопливо начал говорить.
