В уголках глаз скопились слёзы облегчения. Меня не изнасилуют и не убьют. Он меня защитит. Почему-то я была в этом уверена.
Чемпион не пошёл выпендриваться перед публикой. Он замер в противоположном от меня углу и безразлично осмотрел гудящую толпу. Сотни вопросов закрутились в моей воспалённой голове, но прямо сейчас всё, чего я хотела, – это чтобы его взгляд нашёл мой.
И он нашёл.
Сначала на мужском лице отпечатался шок. Я никогда в жизни не видела Максвелла
Максвелл на автомате сделал два шага вперёд, а потом резко замер, словно одумался, и, испепеляя меня прожигающим взглядом, сжимал и разжимал кулаки, обтянутые белыми бинтами.
В горле запершило, и я с трудом, подавив кашель, поняла, что речь Тревора окончена, и мне пора пройти мерзкое испытание на выносливость. Крепче стиснула пластмассовый квадрат и поднялась на ринг, мысленно шлёпая себя по рукам, тянущимся одёрнуть короткие шорты. Колени дрожали, пока я совершенно не сексуально переставляла ноги в натирающих ремешками туфлях и ощущала въедливый, обещающий мучительные пытки взгляд. Лишённый липкой похоти он обжигал, забирался под кожу и разводил пожар, выдирая непокорность и кроша мой горделивый характер.
Я была готова добровольно вручить поводок… Сделать всё, что угодно, лишь бы он вытащил меня из этой мафиозной клоаки.
И он вытащит.
Если победит…
Максвелл.
Моё дерьмовое настроение зашкаливало. Второй день после встречи с Миллером подходил к концу, а тот самый звонок так и не поступил. Я ненавидел неопределённость, терпеть не мог ожидание, и это взвинченное состояние с трудом удавалось скрыть. Плюс ко всему в самый последний момент нарисовался бой с Майлзом.
Тревор отправил мне локацию за два часа до поединка, поэтому приехал я злой как чёрт, не имея ни малейшего желания обезьяной скакать перед толпой. И рассматривая ухмыляющуюся рожу противника, мне с каждой секундой всё больше хотелось выпустить пар и разбить её в кровь. Этот парень уже давно грезил о победе надо мной, и сегодня ему выпал шанс. Шанс попытаться.
Я незаинтересованно обвёл взглядом собравшихся ублюдков, надеясь, что ещё месяц, максимум – два, и это место будет стёрто с лица земли. Оно останется лишь скелетом в шкафу, который никогда не захочется открыть.
Вполуха слушая Тревора, зачитывающего перечень моих сомнительных заслуг, я скользнул взглядом по левым трибунам. Кивнув знакомым парням, которых можно было занести в список «более-менее вменяемые», я спустился к первым рядам и, уйдя чуть левее, замер. Проморгался, отказываясь верить собственным глазам.
Ведь… Этого не может быть!
За канатами стояла Эм. Точнее, её блядская копия. И я не понимал, что поражает меня больше: её присутствие в Яме или наряд. Одетая в развратные тряпки, она неуверенно терзала зубами нижнюю губу и, глядя на меня исподлобья, сжимала в руках знакомый реквизит.
Ненормальность происходящего сдавила череп. Тысячи вопросов впились в голову, и меня буквально снесло ударной волной гнева, когда я осознал, в качестве кого она посетила наше милое гнёздышко.
Её принудили? О ней узнали? Очередная игра Виктора?!
Машинально дёрнувшись вперёд, я тут же замер, еле сумев совладать с собственным телом. Крепко сжал кулаки и буравил её тяжёлым взглядом, представляя, как утаскиваю маленькую неразумную сучку в своё логово и вытягиваю ответ на каждое из своих «почему», «зачем» и «как».
Выдержка, над которой я усердно работал весь последний год, затрещала по швам, когда мразь по имени Фрэнк что-то сказал моей девочке, а его шайка подпевал гадко рассмеялась.
Немыслимых сил мне стоило убедить себя вернуться к канатам и включить мозг, чтобы найти решение проблеме. Проблеме глобальных масштабов. Отчасти даже трагических. Потому что Тревор стопроцентно выставил Эм на торги, и если я не подсуечусь, то ей воспользуются, как куском мяса. Я не мог этого допустить.
Но стоило только ей ступить на ринг, как все мои мысли смыла вторая волна прихода. Чистейшая ярость утапливала разум и взрывалась красными всполохами от каждого шага негнущихся длинных ног.
Наша новая ринг-гёрл двигалась по периметру квадрата и старалась казаться смелой. Но у неё не получалось. Напоминая шарнирную дёрганную игрушку с непослушными конечностями и тлеющим в глазах страхом, она с такой силой терзала нижнюю губу, что от созерцания этого жуткого действа боль испытывал я. Ничего в жизни я так не желал, как прямо сейчас забрать Эм, спрятать и никогда никому не показывать.
Но я не мог осуществить задуманное, и эта беспомощность меня убивала, разрывала изнутри. Я был готов рычать от бессилия, потому что проявить хоть малейшее участие перед таким количеством свидетелей равнялось смертному приговору всему моему плану.
