Но его вдруг озарила одна еще более дерзкая мысль. Он припомнил, что слышал об исполнителях, которые якобы так удалялись от замысла музыкальных произведений, что по гению могли сравняться с самим автором; увлеченный этой мыслью и размышляя о преображении, которому могли подвергнуться вещи в некоторых людях благодаря ими же внушаемому очарованию, он задумался, с дерзкой наивностью и детским чистосердечием, не удивится ли однажды сам Бог, увидя в некоторых из своих созданий столь же яркий образ своих творений… Бог!.. Это имя наделяло смыслом столько разрозненных аналогий. Это был центр всех переживаний, которые были испытаны в различные промежутки времени и пространства, но должны были где-то соединиться в единой плоскости. Это было имя всех восторгов, испытанных Симоном с тех пор, как он жил в горах. Это Бог возложил на мир, на самые невзрачные, самые презренные предметы покров света; и этот покров так сиял, что иногда человеческий взгляд проходил насквозь, даже не замечая его. К этому Богу Симона вдруг повлекло, вознесло внутренним, радостным и облагораживающим притяжением всего его существа: ему вдруг показалось, что он понял смысл слова «радость»… Но тут же в сознании промелькнул образ Массюба. Этот Бог, которого он только что открыл, был, значит, и тем, кто создал ужасный и мрачный мир, о котором Симону напоминал каждый раз, когда он его слышал, глухой, тягучий голос Массюба? Действительно, между этими двумя мирами была странная пропасть, непонятная, но реально существующая, раз из-за нее Ариадна, например, если смотреть из мира Массюба, была созданием совершенно отличным от того, какой она была в мире Симона. Но Симон теперь был уверен, что эта пропасть, существование которой приходилось признать, разверзлась между Ариадной и Массюбом, а не между ним и Ариадной. Иначе быть не могло. Ариадна не была виновата и не могла ею быть. К чему ее расспрашивать? За нее отвечал Сюжер. Если мир был именно этим сияющим творением, открывшимся сейчас его взгляду и в порядок которого вмешивался Бог, если мир в этот вечер не был скопищем разрозненных обломков, в котором сознание даровано людям лишь для отчаяния, если в волнении, пережитом Симоном благодаря произведению Сюжера, был смысл, если только подобное волнение могло родиться, значит, Ариадна не была виновна, значит, Ариадна по-прежнему заслуживала его поклонения… Симон понял, что больше не о чем было спрашивать. У него был ответ: Ариадна, как ноты Сюжера, была знаком, и этот знак был выше посредственности, зависти, душевной низости. Симону стало стыдно своих сомнений…
Он не заметил времени, прошедшего с тех пор, как пианист закончил играть, но увидел, что стулья выстраивают вдоль стены, малыш Кру завладел пианино, и все готовятся к танцам. Тогда на него напал некий страх при мысли, что ему теперь придется подойти к Ариадне в ее человеческом обличье… Но она уже стояла перед ним.
— Я не ожидал встретить вас здесь, — сказал он ей неловко.
— Меня пригласил Кру в прошлый раз, когда мы катались на санках…
— На санках?..
— Да, ночью… Правда, я вас с тех пор не видела… О, Симон, что за чудесная ночь!.. Воздух был ледяной, но ветра не было, и свет был такой нежный!..
Она улыбалась… Как все это было ясно, естественно!.. Симон все больше смущался от того, что позволил Массюбу ввести себя в заблуждение. Он впитывал слова Ариадны, такие простые, с радостью облегчения.
— Что вас так радует? — спросила она, заметив, что его лицо преобразилось.
— То, что вы были, — сказал он пылко. — За это я никогда не отблагодарю вас в достаточной мере…
Она улыбнулась; улыбка едва тронула ее губы, но, однако, изменила линию ее щеки, обозначив на ней небольшую, восхитительно нежную впадинку. Симон сказал себе несколькими минутами раньше: «Как простое сочетание звуков может доставить мне такое удовольствие?» Но разве удовольствие, которое могло доставить простое изменение черт лица, было менее удивительно?.. Мир заколдован, подумал он; на поверхности каждой вещи лежит поражающая нас красота.
Вокруг них появились танцующие, и он на мгновение подумал, не пригласить ли ее. Но при этой мысли он снова почувствовал необъяснимую тревогу, будто что-то отталкивало его. Он обратился к девушке с робким предложением и испытал почти облегчение, когда она ответила, что немного устала.
И потом, она не хотела оставаться с ним посреди стольких людей, стольких взглядов… А он ничего такого не чувствовал?..
— Да, я думаю, вы правы, — сказал он. — Нам неудобно встречаться здесь…
Но едва она покинула его, как он пожалел, что дал ей уйти, так как пока он смотрел на кружащиеся парочки, с ним рядом вдруг оказалась Минни.
