Как это случилось? Доктор Марша увлек пианиста к окну и принялся что-то ему говорить своим красивым басом, в котором собеседник никогда не различал хорошенько слов, но чье журчание было приятно для слуха. От природы величественное лицо доктора в этот вечер озарилось светом удовлетворения; но это ничуть не вредило его выражению небожителя, благодаря которому он обычно представал словно сидящим на облаке и парящим над миром, изредка снисходя до копошившихся вокруг людей. У него был вид человека, находящегося в собственном доме, но в то же время переложившего на других все материальные заботы. Молодой доктор Кру отвечал за ход вечера, причем великолепно справлялся со своими обязанностями. Неподалеку от него г-жа Марша, в изящном декольте, являла своим поклонникам профиль греческой красоты, следя за своими движениями, чтобы над свойственным ей веселым нравом торжествовало достоинство, надлежащее жене директора Обрыва Арменаз. В общем, все в этом салоне было обычно, и недобрые слова Массюба рассеялись, как ночные бабочки, которых убивает излишек света. Симон, таким образом, вновь обретал, после нескольких дней тревоги, восхитительную способность наслаждаться жизнью и удивлялся этой невообразимой гибкости человеческого существа. Но он вдруг был смущен соседством Минни: откуда же возникла эта женщина, так повелительно протянувшая ему руку и стоявшая теперь подле него?
Она принялась, как и все вокруг них в этот вечер, говорить о Сюжере, которого она якобы встретила однажды на морском пляже. Мысль о том, что Сюжер мог купаться в море, еще не приходила в голову Симону, и Минни прекрасно знала, что и никто до этого не додумается; поэтому эта ее история всегда вызывала удивление, которым она не упускала случая воспользоваться. У Минни было в запасе три особенных случая: она познакомилась с Сюжером, купаясь в море, ей некогда служила горничной бывшая кухарка Франсиса Жамма[14], и одной из ее тетушек принадлежала рукописная страница Лотреамона[15].
— И я забыла вам сказать, чтобы завершить этот перечень, что у меня есть бабушка, которая пишет, как г-жа де Севинье!..[16]
Симон с трудом прислушивался к ее словам; его мысли бежали прочь, а взгляд блуждал поверх плеч Минни; но он не мог обойти вниманием эти сверкающие глазки, слегка сощуренные в улыбке, эти глаза цвета морской волны, один из которых странно отливал голубым, озарявшие все лицо своим сиянием. С Минни было трудно долго оставаться серьезным; рядом с этой женщиной что-то неудержимо подталкивало вас к легкомыслию, шутливости.
— Раз уж речь зашла об эпистолярной литературе, вот вам образчик, — сказал Симон, извлекая из кармана конверт, — который вы можете присоединить к вашей личной коллекции. Я и забыл, что ношу его с собой уже неделю…
Это было новое письмо Крамера, которое ему пришлось пообещать передать Минни, «но только если я ее встречу, — сказал он, — чего может и не случиться» — и чего он даже всеми силами избегал до этого момента.
Минни игриво запротестовала. Кто такой этот безумец Крамер? Она притворялась, будто не знает его. Друг? Какой оригинал! Она со смехом рассказала Симону о первом полученном ею письме. Никогда она не получала подобного послания. «Настоящий литературный памятник!.. Знаете, это так внушительно! В стиле… Постойте… В стиле Боссюэ[17]! Боссюэ в интерпретации Синдбада-Морехода… При скромном участии Сади Карно[18]… Ха-ха! Этот господин просто прирожденный пародист!..» Она смеялась с нахальной веселостью, смех наполнял ей грудь и расцветал на ее устах. Симон спохватился, что смотрит на нее… На ней было строгое закрытое платье из зеленого бархата, прямое, до пят, однако талия была перетянута пояском, выгодно подчеркивавшим ее тонкость. Это платье, казалось, охватывает все тело Минни, как ножны, но, хотя оно полностью закрывало ее грудь по самую шею, на спине, однако, был вырез, открывавший узкую перламутровую бороздку.
