Симон растерялся. Как мог мир за столь малое время до такой степени изменить свой облик, как мог Бог так быстро исчезнуть, лишить свой мир прозрачности и превратить его в эту одновременно плотную и обманчивую материю, непроницаемую для взгляда? Напрасно он сопротивлялся: руки Минни, ее раскрывающиеся губы, такие яркие, такие близкие, слишком живой блеск ее глаз зажигали в его крови огонь, в котором он с ужасом чувствовал возрождение неясной силы, некогда толкнувшей его в объятия другой. Он вдруг сказал себе: да, женщины — существа, которые везде, в любые времена и в любых краях похожи друг на друга: это вещи, созданные для удовольствия, предметы, которые можно взять и выбросить! Но он не смог развить эту мысль: другое имя, другое лицо появлялось рядом с лицом и именем Минни, и он почувствовал, как волна отчаяния захлестнула его при мысли, что он, пусть на секунду, мог представить их рядом друг с другом; при мысли, что за один вечер, почти в одно мгновение, два таких противоречивых мира могли встретиться в нем. Ему захотелось высвободиться, убежать; но он был привязан к Минни, их руки были сцеплены, он обнимал ее, танец нес их обоих через освещенный салон, и вот он снова слышит ее голос, этот немного хриплый голос, чей тембр отдавался в нем и который с живостью его расспрашивал.
— Кстати, вы подумали о моей пьесе? Вы поразмыслили, ученая голова? Могу я на вас рассчитывать?
Симон с мгновение колебался, выбитый из колеи. Он больше не думал об этом. Эта атака застигла его безоружным. Он с трудом выговорил:
— Вы же знаете, что состояние моего здоровья не позволяет мне…
— А если вам разрешит Марша?
Он не знал, что еще сказать. Но Марша не разрешит.
— Тогда другое дело, — сказал он…
— Ну так Марша вам разрешает, — живо сказала она.
— Марша? Как это? Я его ни о чем не просил.
— Я попросила за вас.
Она отрезала ему все пути к отступлению.
— Он даже заверил меня, что вы в прекрасной форме, мой дорогой!.. «Деламбр?.. Самый здоровый из моих больных! Я думаю, он здесь теперь по собственному желанию!..»
Она, дурачась, подражала его голосу, его виду волшебника.
— Впрочем, — добавила она, — если желаете проверить, он недалеко.
Симон продолжал подыскивать извинение, предлог, но не находил. Он против воли улыбнулся. Он не понимал, что заставляет его говорить.
— В таком случае… — уступил он, немного стыдясь.
Она стояла напротив него с сияющими глазами… Ах! Минни тоже, должно быть, не была предусмотрена Создателем!.. Но в этот самый момент пианино умолкло, а малыш Кру приближался к ним, и Симон поспешил ее оставить, чтобы подойти к Ариадне, укрывшейся в маленькой смежной гостиной. Подойдя к ней, он с волнением взял ее руку, задержал в своей, ничего не говоря, потом отпустил. Он не мог избавиться от мысли, что только что танцевал с Минни, испытывал от этого удовольствие, и это было ошибкой, предательством. Он слушал, как говорит Ариадна, но ему казалось, что их разделяет стена. Она вдруг оборвала себя, прочитав в его глазах странную озабоченность, и инстинктивно, ни в коей мере не сопоставляя состояние рассеянности, в котором он пребывал, и только что возникшую у нее мысль, уронила:
— Я не люблю эту женщину…
Он внезапно очнулся от своих мыслей, спрашивая себя, не ослышался ли он.
— Кого?
— Ту, с которой вы только что танцевали.
Он посмотрел на нее.
— Вы ее знаете?
— Я встретила ее с доктором Кру, ночью, когда он нас взял с собой с несколькими другими… Симон, — добавила она через некоторое время, почти несчастным тоном, будто обвиняя себя в чем-то и прося объяснить свою вину, — вы понимаете, почему я не люблю ее, почему я ее ненавижу?.. Это плохо, не правда ли, до такой степени ненавидеть людей, которые вам ничего не сделали?..
Она казалась возбужденной. Он смотрел на нее, потрясенный такой невинностью; и, так как он чувствовал, что эта другая женщина все еще была в нем, и что это бесконечно далеко удаляло от него Ариадну, словно переносило ее за реку, ему захотелось плакать.
— Может быть, она просто дурная женщина, — сказал он.
Потом вдруг добавил с горькой искренностью:
— Ариадна, я бы хотел, чтобы не было никакой женщины, кроме вас.
Зачем он это говорил? Чего боялся?
— А разве это не так? — сказала она с улыбкой, немного встревоженная выражением грусти на его лице.
— О, — сказал он, — ваше сомнение причиняет мне боль. Этот вопрос… — Он замолчал, потом продолжил: — Вы создание, не похожее на других, — вы не из этого мира, Ариадна.
Когда он говорил ей это, его снова захлестнула грусть, ибо за глазами Ариадны, смешиваясь с этим чистым родником, все еще посверкивали порочные глазки Минни.
Поутру, едва проснувшись, Симон сначала ни о чем не вспомнил. Он увидел, как гора шла ему навстречу, сметая все со своего пути, и заполняла разверстое окно; затем она склонила над ним свое сияющее чело и взяла его тело в свои ослепительно светлые руки.
