— Да Крамер же, вечно этот Крамер! Кто же еще?.. Он мне сказал, — она изображала его жесты странствующего комедианта: — «Раз так, сударыня, я не верну вам этот ключ. Я просил вас о милости побеседовать со мной; вы мне отказали, так вот, знайте, сударыня, то, в чем женщины отказывают, мужчины берут силой!..» И знаете, как он еще «р» произносит, кошмар!
— Что же это за ключ?
— Где вы витаете? Я вам три раза сказала: ключ от моей комнаты!
— И он оставил его у себя?
— У себя.
— Да как же вы его отдали?
— Он прижал меня внизу у лестницы…
Минни начала свой рассказ с начала. Это случилось после последнего киносеанса; Крамеру тогда позволили выйти из комнаты. Сеанс закончился, все ушли, свет в коридоре горел вполнакала… Симон так отчетливо представил себе эту сцену: пустой, едва освещенный коридор; ни шагов, ни звука… Внизу лестницы — две тени, остановившиеся друг против друга, одна из них бурно жестикулирует. Минни согласилась поговорить, этого отрицать нельзя; возможно, она испытала нечто вроде магнетической силы, которая словно исходила от Крамера в этот момент? Она позволяет себе смеяться с ним и наверняка забавляется, как обычно, приводя его в отчаяние, поигрывая маленьким ключом от своей комнаты. Вдруг Крамер хватает ее за кулачок, и принимается жать его изо всех сил до тех пор, пока она не сдается и не раскрывает ладонь. Симон видел эти движения, слышал слова: «Так вот, знайте, сударыня…»
— Что же теперь делать? — снова заговорила она. — Если я не хочу скандала, мне придется принять его! — Она, похоже, ждала возражений, которых не последовало. — Представляете, что бы случилось, если бы он встретил меня не у лестницы, а у леса?..
Она снова рассмеялась сухим, нервным смешком.
— Да Крамер отдаст вам этот ключ, — сказал Симон. — Не может быть, чтобы он оставил его у себя. Он действовал в порыве… в порыве…
Она насмешливо ждала слова, которого Симон не мог подобрать. Но Симон обошелся без него.
— Он импульсивен, вы же знаете.
Однако еще не было доказано, что в этой истории шантаж присутствовал только со стороны Крамера. «Правда, — подумал он, уходя, — почему ей не терпелось дважды рассказать мне эту историю?»
На следующий день он встретил Крамера. У него был усталый вид; под глазами лежали бледные тени, контрастировавшие с красным цветом лица и придававшие его физиономии помятый вид, как у невыспавшегося человека. Лицо его осунулось, жуткая морщина перерезала лоб, и Симон подумал, что Крамер, возможно, дошел до той степени отчаяния, когда человеческие законы уже не в счет и когда человек уступает наплыву слез или безумию убийства — безразлично…
Крамер увлек Симона к себе в комнату, где, как всегда, царил некий панический беспорядок; но этот вечный беспорядок, в котором сестра Сен-Гилэр не желала видеть ничего, кроме признака неисправимого «нежелания», — в общем, худшего проявления посредственности — этот самый беспорядок вынуждал Симона воспринимать Крамера всерьез: это было явным признаком предрасположенности к несчастью.
— Знаете, что говорят?..
Крамер впился в него глазами, горящими пугающим жаром. Что говорят — конечно, Симон это даже слишком хорошо знал! Но он совершенно растерялся, услышав, как Крамер объявил:
— Пондорж хочет читать лекции!
Пондорж… Так что же, Крамер зазвал его к себе, чтобы объявить об этом?
— Вы его знаете, — продолжал Крамер. — Дыхания никакого, лицо привидения, речи пьяницы. И он утверждает!.. Без звания! — завершил он, чеканя слоги тоном шутовского восклицания. — Без образования!.. Без дипломов!.. Да он не знает, в какую сторону в книге страницы переворачивают!
В отношении Пондоржа Крамер присоединялся к презрению «приличных людей», в частности г-на Лаблаша, всегда называвшего Пондоржа не иначе, как «дикарем», к пущему веселью майора… Великий Бастард тяжеловесно насмехался. Стараясь правильно произносить не дававшийся ему звук «у», он вытягивал губы в гримаске, в которой было что-то детское и которая, в сочетании с выражением муки на его лице, придавала всей его физиономии растерянный и немного забавный вид.
Симон был поражен. «Он тоже!» — подумал он. В каждом слове Крамера ему слышалась ревность вечно обойденного человека в отношении кого-то, кто будто бы присваивал себе прерогативы, пользоваться которыми, как он считал, было его уделом. «Пондорж хочет читать лекции!» Конечно, новость была неожиданной. Пондорж вел иногда удивительные беседы, это правда, но хватит ли ему дыхания, чтобы выдержать усилие болтовни на публике?.. Однако Симон ничем не выказал своих сомнений. Он пытался понять позицию Крамера. Отчего, в самом деле, эти неожиданные нападки, это внезапное ожесточение против человека, который ему ничего плохого не сделал? У этого взрыва злости была причина! Какая? Не скрывалась ли она в глубине души этого непростого и преисполненного несчастий существа, которого разочарования приводили в ярость и который мстил за себя, практически наудачу, всему, что можно было подвергнуть критике.
