Замечтавшись, Симон отошел от крыльца, от залитого солнцем порога и, даже не сознавая, что сделал выбор, снова пошел по дороге. Теперь он шел через заснеженный луг, и его сердце было исполнено чудесного покоя. Он подошел к потоку, склонился над дрожащей, едва пенящейся водой и пошел вверх. Он шел вдоль насыпи, поднимавшейся к дереву. У его подножия был голый камень, защищенный стволом от снега. «Еще влажный», — подумал Симон. Он продолжил путь. Дорога, после нескольких поворотов, снова вступала в лес, затем шла резко вверх и выходила на что-то вроде карниза, похожего на карниз Боронов. Снег был глубок; его поверхность ощетинилась маленькими параллельными лезвиями, переливающимися под солнцем; иногда Симон увязал по колено. Он шел медленно, шаг за шагом, и по мере того, как поднимался, смотрел вниз, на долину, открывавшуюся подобно ларцу с роскошной обивкой. «А в глубине — поток, — подумал он, — разбухший от всех потоков, тайно стекающих с гор, чей единый рокот стал тишиной, растворившись в воздухе, где я его не слышу; потоков, чьи струи, сливаясь, превращаются в одну спокойную реку, которая потечет там, по равнинам, величественная и раздавшаяся, словно мать, нося ребенка…» Ребенка… Он произнес это слово вслух. Жизнь с новой силой вливалась в него. Вдруг он споткнулся. Он стоял на коленях в снегу и молился земле…
Он оставался так довольно долго, полузасыпанный снегом, в состоянии странного счастья, — до тех пор, пока его не начал покусывать пронизывающий холод. Тогда он встал, спустился вниз, снова прошел через лес и отправился к дереву. Он сел на камень, ставший теперь сухим, почти горячим. «Было ли иначе, если б она была здесь?..» — спросил он себя. Она бы молчала и дала бы вещам наполнить себя: и мы были бы едины в нашем восхищении. Но теперь она живет во мне, и как я вижу все вещи в ней, я вижу ее в вещах. Ибо, находясь во мне, она одновременно и эта сияющая земля, это высокое небо, слегка побледневшее по краям от снега, это дерево… Любя эти вещи, я чувствую, что моя любовь идет к ней, ибо у любви есть только один предмет, и как река берет воду из потока, так и дерево вбирает мою любовь и несет ее к ней. Все, что я люблю, отзывается на одно и то же имя; это ее душа дышит под солнечным пейзажем… Затем его пронзила жестокая мысль: Ариадна могла умереть… Он уже думал об этом накануне, когда возвращался к себе в комнату через враждебную ночь. Но то была совсем другая смерть. Представляя ее мертвой, как сейчас, он не переставал видеть ее, быть с ней, ибо она проникла во все вещи и умирала щедрой смертью, становясь для него еще более живой. Он не пытался растолковать себе эти два столь противоположные впечатления, разделенные друг от друга одной ночью: это надо было принять, а не обсуждать.
Однако Ариадна никоим образом не умерла. Она была жива, совершенно жива. Когда он увидел ее вечером, то поразился, что в человеке может быть столько жизни. Он пил долгим жадным взглядом эту подставленную ему жизнь, эту силу, этот невероятный дар, открытый его глазам. Он не слишком хорошо помнил, что говорил ей о своей утренней прогулке; как объяснял ей эту внезапную потребность в одиночестве. Он смотрел на нее, подстерегая одно из тех слов, что меняли форму ее губ, так, как он любил. Ему вдруг показалось, что ее лицо, ее тело были средоточием всех радостей, которые только может доставить жизнь; и он с волнением видел, как ее янтарные глаза, слегка сощуренные от улыбки, озарились ярким и живым огнем… Час пробил: они расстались, и Симон ушел по коридору, как пьяный. Он больше не старался ничего осмыслить, понять. Он чувствовал себя во власти событий, превосходящих его понимание.
