Во внешнем круге становища селились самые бедные семьи племени, они заболели первыми и почти вымерли еще до появления тиронских миссионеров. Теперь вся эта часть превратилась в сплошную цепь погребальных костров, только не жарко пылающих, как бывает при проводах дорогого родича, а едва тлеющих и смердящих хуже выгребных ям. Мальчишки перепугались до зеленой бледности, до рвоты: страшно заразиться, страшно не справиться, опозориться самим и подвести наставницу, просто безотчетно страшно, как всякому живому перед ликом смерти. Магистр Жадиталь то хмурилась, то ободряюще улыбалась ученикам и все повторяла:
- Ничего, мальчики, ничего. Глаза боятся, а руки делают... - но и сама была бледна, сжимала зубы, то и дело сглатывая отвращение.
Рахун понимал: молодая целительница хоть и была на редкость талантлива, и повидать успела куда больше, чем Ваджра и Доду, но подобного мора она не видела. Да что там Жадиталь - столько смертей сразу испугали бы кого угодно. Даже он сам, еще ребенком прошедший по полям сражений Войны Дорог, по улицам осажденного Орбина, и то чувствовал холодные струйки между лопатками, зуд под крыльями, дрожание злобного рыка в горле... потому тоже проглотил все это вместе с привкусом тлена, а потом обнял за плечи обоих юношей и запел. Не о покое, как собирался, - о высокой гордости, о силе, о ревущем пламени всетворения, которое раз за разом помогало людям подниматься над враждебным миром, даже над собой, и побеждать, когда, казалось бы, надежды потеряны.
И постепенно его спутники приободрились: расправили плечи, набрались решимости. К шатру Шахула подошли уже не запуганные дети, но по-деловому настроенные мастера своего искусства.
Шатер был разбит посередине становища рядом с племенным стягом суранов. Сам стяг - жердь с воздетым на нее конским черепом, обмазанным желтой глиной, и тремя конскими хвостами, из которых выглядывали стрелы с рыже-пестрым оперением, - торчал рядом, склоненный в знак траура, и прямо под ним хааши Шахул из клана Волка, глава тиронской миссии, выслушивал своих стражей. Ничего утешительного в донесениях хаа-сар не было. Все сводилось к тому, сколько здоровых заболело, а больных умерло за последние часы, сколько сухого навоза удалось найти для костров и всех ли отбившихся от стада овец выследили и вернули, дабы не допустить лихорадку к соседям.
За неделю среди больных и умирающих дед изменился до неузнаваемости: он сильно ссутулился, но дряхлым не выглядел, напротив, Рахун не помнил, когда еще от хааши веяло такой мощью и яростью. Колдуны - не воины, они менее чувствительны и не склонны к боевому безумию, потому обычно слабы, гораздо добрее хаа-сар и улыбчивее. Удел колдуна - собственная песня, покой и душевное здоровье соплеменников. Но в этот раз дед Шахул явно не был тем, кто может успокоить ближнего: глаза его даже при свете дня горели злобными зелеными огнями, а лицо, черное от гнева, напоминало разом и суровый лик древнего старика, и оскаленную морду матерого зверя. Печать убийцы, как у Фасхила, подумал Рахун и вспомнил, почему Шахул не позволил т’хаа-сар Тирона возглавить миссию. Он решил, что лучше всего расспросить старого хааши и сразу же отправить отсыпаться, пока еще не поздно... наивные планы, прямо как у мальчишек Таль - ничем не лучше!..
При виде магов-целителей лицо Шахула чуть разгладилось, и голос заметно потеплел. Он шагнул навстречу, обнял сначала Рахуна, потом и Жадиталь, осторожно, словно боялся сломать, и даже улыбнулся.
- Вы наконец! Какое счастье! А то мы уже заждались. Как хотите, но отдыха с дороги не будет, слишком много работы: как можно скорее сжечь мертвых и их имущество, без дров, без настоящего топлива нам такое не по силам. И лечить. Не ждать новых смертей, опаивая больных сонными травами, а лечить по-настоящему. Все мои стражи - твои, девочка. Только объясни, что делать...
Жадиталь собиралась что-то ответить, может, просто сказать, что сама еще не знает, с чего начать, когда из-за ближайших юрт выскочила степнячка, растрепанная, грязная, насквозь провонявшая болезнью. Она подбежала, спотыкаясь, и кинулась Шахулу в ноги.
- Милости, большой зверь! Молю: будь милостив, дай им жить! Не отнимай их у меня! - причитала она, размазывая слезы по грязному лицу, по сапогам Шахула и полам его рубахи. - Сыночек... мой первенец... и доченька, кровиночка...
Ваджра было нагнулся к ней, хотел поднять. Но Шахул рявкнул: «Не смей!» - и мальчишка дернулся, даже чуть отскочил в сторону.
Следом за женщиной подошел страж-хранитель один из братцев-Росомах. Рахун не слишком хорошо знал их, но помнил самого младшего на празднике наречения вместе с Сабааром. Тогда все четверо внуков Хартина-Забияки были веселы и выхвалялись в кругу ничуть не меньше, чем когда-то их знаменитый задира-дед. Сейчас того задора в парнишке даже заподозрить было невозможно: тонкие губы дергались, крылья носа дрожали от возбуждения, а полные боли глаза блуждали, как у безумца.
На руках он держал двоих детей - младенца и двухлетку.
Шахул женщину словно не заметил. Обратился сразу к своему стражу: