- Я считаю, что слишком стар, - Шахул вытер лицо ладонью и в самом деле сразу сделался древним и дряхлым на вид. - Я думаю, любой из тех двоих детишек заслужил жить дальше вместо меня. И их мать, и отец. Но они не смогут победить поветрие, ни каждый из них, ни все вместе. А мы... мы можем удержать границу, отследить человека и животного, каждую овцу, каждого жеребенка, даже каждого суслика или жаворонка. И мы можем дать тебе с учениками все, что потребуется, - только найди лекарство.
Жадиталь выслушала и, кажется, поняла: серьезно кивнула, обещая, что тоже исполнит свой долг.
- Укажи место для лаборатории. И вели прислать ко мне этих, - она еще раз глянула на мертвых стражей, - семнадцать счастливцев. Будут ухаживать за больными.
К закату вновьприбывшие уже устроились в лагере. Доду зажег негаснущие костры и теперь управлялся с ветром, отгонял от становища тошнотворный дым: больным нужен свежий воздух. Ваджра хлопотал с установкой походной бани. Дед Шахул все-таки ушел в свою палатку, но не спал, а свернувшись на тощем тюфяке большим седым зверем, прислушивался к тому, что происходит в прибитом болезнью становище.
Рахун тоже слушал, а еще вспоминал блуждающий взгляд парнишки Росомахи и пытался сложить песню, которая не обманет его, но заставит жить и делать свое дело дальше. Жадиталь закончила звенеть склянками в лаборатории и вышла к нему. Присела рядом, обняла за шею, пряча лицо в густую белую шерсть, и заплакала.
- Они такие молодые, Рахун, - шептала она, - почти как мои мальчики... и улыбаются. Все - улыбаются. Разве это правильно - улыбаться смерти?
Да, молодые... молодые, еще не познавшие настоящей беды. Некоторые из них срываются и уходят первыми. С улыбкой. Даахи живут среди страха, боли и отчаяния, ими кормятся, на них взращивают силу хранителей. Но умирают с улыбкой, потому что в этот миг боль и страдания отступают перед ликованием возрождающейся жизни. В миг смерти хранитель счастлив.
Рахун развернул крыло и укутал им плачущую целительницу. Ведь другого ответа ей и не нужно.
5
Весна года 637 от потрясения тверди (двадцать пятый год Конфедерации), становище племени Суранов, Буннанские степи.
Жадиталь потушила горелку под перегонным кубом и вылила скопившуюся в охладителе жидкость в плоскую чашу, где уже были толченые плоды, желтоватый порошок и вязкий смолистый сок, который, если бы не буро-зеленый цвет, можно было принять за масло. Потом аккуратно взболтала и, взяв толстую полую иглу, повернулась к столу за спиной. На столе неподвижно лежала женщина, молодая и все еще красивая: она даже сейчас полностью истощенной не выглядела, несмотря на сыпь от лопнувших под кожей сосудов. За время приготовления снадобья количество кровоподтеков еще увеличилось, на левом бедре, на локтевом сгибе и в правом подреберье, они уже слились в большие багровые пятна. Глаза ее были закрыты, а лицо расслаблено. Только чуть заметное движение груди да дрожащие веки юноши-хранителя, стоящего в изголовье, зарывшись пальцами в растрепанные волосы степнячки, говорили о том, что она все еще жива.
Та самая несчастная мать, что в первый день пыталась отнять у Шахула своих умирающих детей. Когда хаа-сар принес именно ее, Жадиталь дала себе слово: все или ничего. Если ей суждено справиться с лихорадкой, то это случится сейчас. Этой женщине умереть она не позволит.
Жадиталь развернула кисть больной ладонью вниз и осторожно ввела иглу в вену. Кровь часто закапала в заранее подставленный стеклянный сосуд. Несколько капель - и Жадиталь убрала иглу, хотя это уже было неважно: в месте укола рука успела вздуться новым кровоподтеком.
Целительница не стала отвлекаться. Тонкой изогнутой трубкой она сначала еще раз перемешала свое снадобье, зацепила несколько капель внутри трубки и, добавив их в сосуд, взболтала вместе с кровью больной степнячки. Потом спокойным, уже привычным движением стянула тонкую кожаную перчатку с левой руки и выплеснула содержимое сосуда в середину собранной ковшиком ладони. Сжала, растерла, впитала в сознание, сама мысленно просочилась в растекшиеся по коже капельки, прислушалась...
Сотворить такое впервые десять дней назад ей было страшно: страшно заразиться, прикасаясь к больной крови голыми руками, страшно умереть. Тут, вдали от дома, на глазах своих учеников, подцепить лихорадку и в собственных нечистотах истечь кровью, так и не найдя лекарства, - это было не просто страшно, это было немыслимым позором и поражением.
К тому же ей совсем не нравилось ставить опыты на страдающих людях.