- Что у тебя, парень? - и только глянув в глаза, тут же отвесил оплеуху. - А ну соберись, хаа-сар! Быстро, четко и не мямлить: что случилось?
От увесистой затрещины Росомаха лишь чуть головой дернул, но взгляд похолодел и прояснился и губы сжались плотнее. Он чуть подал вперед детей.
- Не жильцы они, хааши Шахул. Оба, хоть и живы еще.
Шахул протянул руки, погладил детей по щекам, по губам и остановил на ребрах. Потом легкий удар ладоней - сердцам детенышей немного надо, - и оба тельца, дрогнув, вытянулись, обвисли на руках стража.
Страж тоже дрогнул и побледнел, дрогнули и отшатнулись мальчишки-ученики, а магистр Жадиталь вспыхнула гневом. Рахун тоже почувствовал, как резко скрутило внутренности, сердце на миг замерло, и в лицо холодом дохнула смерть. Остановить сердце ударом ладони... когда-то, в самые страшные дни, он тоже так мог. Наверное, скоро сможет снова.
Только Шахул не дрогнул и даже не сморгнул. Просто отряхнул руки и буднично приказал:
- На костер обоих. Живо. И без соплей, понял?
Парень было развернулся выполнять, но степнячка, поняв, что случилось, взвыла совсем уж по-звериному и вцепилась теперь в него. Шахул ухватил ее за косу, оторвал от парнишки, и, толкнув в объятия подоспевшего пастуха, видно, отца семейства, зарычал:
- Забери дуру, пока не придушил! - и добавил уже чуть мягче: - И не суйтесь к кострам - сдохнуть успеете. А выживете, так нарожаете еще.
Когда Росомаха с телами детей ушел к кострам, а пастух увел свою убитую горем жену куда-то за юрты, Рахун оглянулся на магов. Мальчишки замерли, пришибленные увиденным, а Жадиталь, вся дрожа от едва сдерживаемого гнева, толкнула старго хааши в плечо и спросила:
- Что это ты себе позволяешь, магистр Шахул?! Добивать больных? Детей на глазах матери?! Разве мы для этого здесь? Убивать?! А ну отвечай!
Рахун подумал, надо ли вмешаться? Но лишь миг - и понял: нет. Что он может? Поднять дух или внушить надежду? Успокоить? Примирить с неизбежным? Но не будет ли все это обманом, сладкой, но ложью, пусть и из добрых чувств? Нет, он будет молчать. Молодая целительница и ее ученики должны сами понять, в какое место попали и что им предстоит. Понять и собраться с силами - иначе мор не одолеть.
- Хорошо, девочка, - кивнул Шахул, - отвечу. Идем.
Шли они довольно долго, пока не вышли за пределы становища, за кольцо костров, в небольшой лагерь, разбитый в стороне от степняцких юрт. В лагере было пусто, лишь у одной палатки прямо на земле, на примятой траве сидели и лежали несколько стражей: большинство просто смотрели перед собой, в небо или дремали. Только один играл на дудочке что-то нестройное, да еще один плел венок из полевых цветов. И все они молчали, слитые общим горем, таким тяжелым и уже привычным, устоявшимся, что Рахун даже и сунуться побоялся - не пустят, не доверятся: он здесь чужак. Пока - чужак.
Шахул не задержался ни у палаток, ни у группы своих хаа-сар - прошел дальше, к месту, где укрытые серыми плащами орденских стражей лежали тела. Остановился и начал сдергивать плащи с одного, второго, третьего... Рахун подошел ближе, заглядывая в лица, узнавая близких и знакомых. Он уже знал, что они ушли, чувствовал раньше. И все же это мало что меняло: видеть было больно. Еще больнее - думать о горе их отцов и матерей, любимых, всех, кто больше не ждал их дома.
- Семнадцать, магистр Жадиталь. Восьмой день мы здесь - и у меня уже семнадцать покойников, - теперь старик говорил без гнева, спокойно и чуть печально, как уставший от боли человек. - А ты ведь помнишь: мы не боимся заразы и не болеем, мы слишком ловки, чтобы покалечиться, и осторожны, чтобы умереть случайно. И мы не проигрываем в бою - нас питает сам противник. Только одно может убить хаа-сар - это...
- ...усталость от боли, предел сострадания, - закончила Жадиталь. - Все помню, магистр Шахул. Именно поэтому мы должны быть милосердны.
Ваджра и Доду не решились приблизиться, так и остались в стороне, но она склонилась к каждому: приветствуя и прощаясь, коснулась руки, погладила по щеке или поправила волосы. Ее скорбь была искренней, но и уверенность в своей правоте не пошатнулась - это слышал Рахун, это понимал и Шахул тоже.
- Не учи меня милосердию, девочка, - продолжал он. - Я старый даахи, и знаю об этом много больше тебя. Стражи делают все, но мор только набирает силу, медленно расползаясь по степи. И они отчаиваются. Сейчас я не могу быть милосердным к людям - я должен спасти своих хаа-сар.
- Но ведь они не зря умерли, кто-то там живет и будет жить дальше. Или ты считаешь, что жизнь даахи ценнее человеческой?
Вряд ли Жадиталь понимала, о чем речь. Она, хоть и маг, и целитель, оставалась всего лишь человеком.