– Я уже готов был поверить этой очаровательной лжи, но, продолжая держать ее влажную ручку в своей руке, спросил: «А когда ты выходишь замуж за герцога?» Удар был так метко направлен, мой взгляд так смело встретил ее взгляд, а рука ее так безмятежно покоилась в моей, что, как ни легко было ее содрогание, скрыть его совсем было невозможно. Она не вынесла моего взгляда, легкий румянец окрасил ее щеки.
– За герцога? Что вы хотите сказать этим? – спросила она, притворяясь глубоко изумленной.
– Мне все известно, – продолжал я, – и, по-моему, вам не следует больше медлить: он богат, он герцог, он более чем набожен – он верующий. И я вполне убежден, что благодаря его щепетильности вы оставались мне верны. Вы и не представляете себе, как для вас важно, чтобы он согрешил перед самим собой и перед Богом, – ведь в противном случае вы ничего не добьетесь от него.
– Что это – сон? – воскликнула она, проводя рукой по волосам, – знаменитый жест Малибран[41], но она опередила Малибран на пятнадцать лет.
– Полно, не ребячься, мой ангел, – сказал я и хотел взять ее за руки, но она с видом недотроги гневно спрятала их за спиной. – Выходите за него замуж, я разрешаю вам, – продолжал я, ответив церемонным «вы» на ее жест. – Больше того, я настаиваю на этом.
– Но, – воскликнула она, падая передо мной на колени, – это какое-то ужасное недоразумение. Я люблю только тебя, проси у меня каких хочешь доказательств.
– Встаньте, дорогая, и окажите мне честь – будьте правдивой.
– Хорошо, как перед Богом.
– Сомневаетесь вы в моей любви?
– Нет.
– В моей верности?
– Нет.
– Ну так вот, я совершил величайший грех, я усомнился в вашей любви и в вашей верности. Между двумя страстными свиданиями я начал хладнокровно следить за вами.
– Хладнокровно! – воскликнула она, вздыхая. – Довольно, Анри, вы меня больше не любите.
Как видите, она уже нашла лазейку, чтобы ускользнуть. В подобного рода сценах каждое лишнее слово опасно. К счастью, примешалось любопытство.
– А что вы заметили? Разве я виделась с герцогом где-нибудь, кроме как в свете? Разве в моих глазах вы что-нибудь уловили?
– Нет, не в ваших, – ответил я, – в его глазах. Вы восемь раз заставили меня прослушать мессу в церкви святого Фомы Аквинского; я наблюдал, как вы молитесь там вместе с ним.
– А-а! – воскликнула она наконец. – Значит, вы ревнуете!
– О, я очень хотел бы ревновать! – ответил я, любуясь гибкостью этого живого ума и уловками, которыми, однако, можно одурачить только слепцов. – Но, посещая церковь, я стал очень недоверчив… В день моей первой простуды и вашего первого обмана, когда вы полагали, что я лежу в постели, вы принимали герцога, а мне вы сказали, что ни с кем не видались.
– Знаете, ваше поведение постыдно!
– Почему? Я нахожу, что ваш брак с герцогом – удачная затея. Он даст вам громкое имя, единственное достойное вас, блестящее и почетное положение. Вы будете одной из цариц Парижа, и я был бы не прав, если бы воспрепятствовал вам устроить свою жизнь. Зачем вам упускать такую великолепную партию? Ах, Шарлотта, когда-нибудь вы отдадите мне справедливость, поняв, насколько я отличаюсь характером от других молодых людей! Скоро вы были бы вынуждены обманывать меня. Да, вам было бы очень трудно порвать со мной, а ведь герцог следит за вами. Пора нам расстаться. Герцог – человек строгих правил. Вам следует стать образцом нравственности, советую вам. Герцог спесив, он будет гордиться своей женой.
– Ах! – воскликнула она, заливаясь слезами. – Анри, если бы ты заговорил раньше, да, если бы ты захотел (я уже, как видите, был виноват!), мы уехали бы в какой-нибудь уголок, обвенчались бы там и жили бы, счастливые, не таясь от света.
– Теперь поздно говорить об этом, – сказал я, целуя ее руки и принимая вид несчастной жертвы.
– Но, боже мой, я могу еще все расстроить! – воскликнула она.
– Нет, вы слишком далеко зашли с герцогом. Мне придется уехать путешествовать, чтобы нам легче было перенести разрыв. Иначе нам обоим надо будет опасаться нашей любви.
– Разве вы думаете, Анри, что герцог подозревает что-нибудь?
Я был еще «Анри», но уже утратил «ты».
– Нет, не думаю, – ответил я, принимая личину и тон
Она встала и дважды прошлась по будуару, может быть, искренне, а может быть, и притворно взволнованная. Затем она, видимо, нашла позу, взгляд, соответствовавшие новым обстоятельствам, и, став передо мной, протянула мне руку и растроганно сказала:
– Ну что ж, Анри, вы прямодушный, благородный, прекрасный человек. Я никогда вас не забуду.
Это был замечательно искусный ход. Она была очаровательна, сумев так быстро переменить тактику, а это было необходимо в том новом положении, в которое она хотела поставить себя. Что касается меня, то всем своим видом, взглядом, позой я выразил глубокую скорбь и заметил, что надменность моей возлюбленной смягчилась. Она взглянула на меня, взяла за руку, привлекла к себе, слегка толкнула на диван и, помолчав, сказала:
