– Мне страшно тяжело, дитя мое. Вы меня любите?
– Еще бы!
– Так что же с вами будет?
Тут все женщины переглянулись.
– Мне до сих пор невыносимо воспоминание об ее измене, но и до сих пор мне смешно, когда я вспоминаю ее лицо, выражавшее глубокую убежденность, спокойную уверенность если не в моей смерти, то по крайней мере в моей вечной печали, – продолжал де Марсе. – О, подождите еще смеяться, – обратился он к присутствующим. – Произошло нечто еще более поразительное. Помолчав, я взглянул на нее влюбленными глазами и сказал:
– Да, я уже и сам думал об этом.
– И что же вы будете делать?
– Я уже думал об этом на другой день после простуды…
– И?.. – спросила она с явным беспокойством.
– И начал ухаживать за той дамочкой, в которую меня считали влюбленным.
Шарлотта, словно вспугнутая лань, вскочила с дивана, задрожала, как лист, и бросила на меня взгляд, которым женщина выдает лютую злобу, забыв всю свою стыдливость, всю проницательность и даже все свое изящество, – сверкающий взгляд преследуемой и пойманной в своем гнезде гадюки; она сказала:
– А я-то его любила! Я-то боролась! Я-то… (На третьей мысли, о которой я предоставляю вам догадываться, она сделала самое красноречивое ударение, какое мне когда-либо приходилось слышать.) – Боже мой! – воскликнула она. – Как мы несчастны! Нам никогда не удается заслужить любви. Вы относитесь легко даже к самым искренним чувствам. Но не обольщайтесь: когда вы хитрите с нами, вы все же всегда бываете одурачены.
– Я это прекрасно вижу, – ответил я грустно. – Вы слишком благоразумны в гневе, значит сердце ваше молчит.
Эта скромная насмешка удвоила ее ярость; даже слезы выступили у нее на глазах.
– Вы опорочили в моих глазах весь мир и жизнь, – сказала она, – вы лишили меня всех иллюзий, вы развратили мое сердце.
Она сказала мне все то, что я имел право высказать ей, – сказала с такой беззастенчивой самоуверенностью, с такой наивной дерзостью, что другой окаменел бы на месте.
– Что будет с нами, несчастными женщинами, в обществе, которое создала нам Хартия Людовика Восемнадцатого? (Судите сами, куда завело ее красноречие!) Да, мы рождены для страданий. В страсти мы всегда честнее вас. В вашем сердце нет ни капли благородства. Для вас любовь – игра, в которой вы всегда плутуете.
– Дорогая, – ответил я, – относиться к чему-нибудь серьезно в современном обществе – это значит играть в искреннюю любовь с актрисой.
– Какая подлая измена! Она заранее обдумана!
– Нет, она оправданна!
– Прощайте, господин де Марсе, – сказала она, – вы низко обманули меня!
– А будет ли герцогиня помнить обиды, нанесенные Шарлотте? – спросил я смиренно.
– Конечно, – ответила она с горечью.
– Итак, вы меня ненавидите?
Она кивнула головой, а я подумал: «Значит, не все потеряно!» Я ушел, оставив ее в убеждении, что ей есть за что мстить. Знаете, друзья мои, я изучал жизнь мужчин, пользовавшихся успехом у женщин, но полагаю, что ни маршал Ришелье, ни Лозен, ни Людовик де Валуа в первый раз так искусно не отступали, как я. А что касается моего ума и сердца, то именно тут они окончательно определились, и сила воли, с которой я тогда сумел обуздать порывы чувства, заставляющие нас совершать такое множество необдуманных поступков, дала мне то самообладание, которое вам известно.
– Как мне жаль вторую вашу страсть! – сказала баронесса де Нусинген.
От загадочной улыбки, скользнувшей по губам де Марсе, Дельфина де Нусинген покраснела.
–
Наивность знаменитого банкира имела такой успех, что даже жена его, которая и была второй страстью де Марсе, не могла не засмеяться вместе со всеми.
– Вы все склонны осуждать эту женщину, – сказала леди Дэдлей, – а я понимаю, почему она не считала свое замужество изменой. Мужчины никогда не желают делать различия между постоянством и верностью. Я знаю женщину, о которой рассказывал господин де Марсе, это была одна из ваших последних знатных дам.
– Увы, миледи, вы правы, – сказал де Марсе, – скоро уже пятьдесят лет, как мы присутствуем при непрерывном разрушении социальных различий. Нам следовало бы оградить женщин от этого страшного крушения, но свод законов сравнял и их. Как ни ужасно то, что я скажу, но сказать надо: герцогини исчезают, маркизы тоже. А что касается баронесс (прошу прощения у госпожи де Нусинген, которая будет графиней, когда ее муж станет пэром Франции), то к баронессам никогда не относились серьезно.
– Аристократия начинается с виконтессы, – заметил, улыбаясь, Блонде.
