И тут в его памяти стали всплывать ужасные рассказы об узниках, каких немало было в ту пору: Бассомпьер провел в Бастилии десять лет, Лозен был заточен в Пиньероле целых тринадцать, там же долго томился и Фуке, о котором даже толком не было известно, жив он еще или уже давно умер. Перед мысленным взором Роже проходили один за другим лица всех этих дворян, схваченных ночью и исчезнувших без следа. Он вспомнил и о Маттиоли, и о человеке в железной маске, и, наконец, о том узнике, которого он встретил накануне на прогулке и который провел тут, в замке, уже десять лет. Правда, все эти люди были в чем-то виноваты: Бассомпьер пытался бороться против кардинала Ришелье, Лозен бросил тень на репутацию внучки Генриха IV, Фуке дерзнул состязаться в роскоши с самим Людовиком XIV, Маттиоли выдал государственную тайну, трагедия человека в железной маске осталась загадкой, но она тоже была связана с политикой… Однако сам-то он ведь ни в чем не виноват! Сколько ни рылся Роже в памяти, перебирая день за днем всю свою жизнь, он не находил ни одного преступления, ни одного проступка, ни одного неосмотрительного шага, в коем его могли бы упрекнуть, между тем как предосудительные деяния и проступки тех, о ком он вспоминал, были широко известны.
Но, с другой стороны, ведь никто не знает, что вменяли в вину человеку, с которым он разговаривал накануне –
шевалье даже не было известно его имя, – а между тем тот провел в заточении уже десять лет.
Десять лет! Стало быть, у этого несчастного нет ни родных, которые добивались бы его помилования, ни друзей, которые хлопотали бы за него перед властями?! Стало быть, этот человек никому не известен? Но если он и в самом деле никому не известен, почему его держат в заточении десять лет?
Такие мысли терзали шевалье целый час или даже два; затем он снова начал припоминать самые веские доказательства своей невиновности, и мало-помалу уверенность в том, что ему нетрудно будет оправдаться, взяла верх над опасениями, и все его мрачные мысли развеялись.
Наступил час прогулки. Шевалье, как и накануне, вышел из камеры, как и накануне, его проводили на площадку, там он, как и накануне, встретил восьмерых своих товарищей по несчастью. Он подошел к тому, кто пробыл здесь десять лет, и осведомился о его имени.
– Граф д'Олибарюс, – ответил тот.
Роже порылся в памяти: имя это было ему совершенно незнакомо.
– А по какой причине вас держат здесь? Послушайте, граф, скажите мне откровенно, это останется между нами.
– Я могу лишь повторить то, что уже сказал вам вчера: я и сам об этом не имею понятия.
– Вы и сами не знаете?
– Не знаю, сударь.
– Но неужели за те десять лет, что вы пробыли в заключении, – спросил шевалье, понижая голос, – вы даже не попытались совершить побег?
Граф д'Олибарюс пристально посмотрел на Роже, ничего не ответил и повернулся к нему спиной. Он принял шевалье за доносчика.
«Черт побери! – подумал Роже. – Если бы я пробыл тут десять лет, я бы уже раз десять попытался убежать».
Потом он прошептал:
– Так-так! Хоть я и не сижу тут десяти лет, почему бы мне не попробовать бежать?
Затем Роже подошел к остальным узникам, но все попятились от него как от зачумленного.
Граф д'Олибарюс уже поделился с ними собственными подозрениями, и это, видимо, принесло свои плоды.
Шевалье так и не удалось перекинуться хотя бы словечком с другими заключенными, это привело его в самое дурное расположение духа и утвердило в решимости покинуть Фор-л'Евек как можно скорее.
Все же он решил дать королю неделю сроку для того, чтобы тот исправил допущенную несправедливость; если же за неделю несправедливость эта не будет исправлена, решил Роже, тогда ему придется сосредоточить все свои помыслы на одном: на своем побеге!
XXI
О ТОМ, КАК КОРОЛЬ ПОЗАБЫЛ ИСПРАВИТЬ
НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ, ДОПУЩЕННУЮ В ОТНОШЕНИИ
ШЕВАЛЬЕ Д'АНГИЛЕМА, И О ТОМ, ЧТО ИЗ ЭТОГО
ВОСПОСЛЕДОВАЛО
Мы уже однажды наблюдали, как смело действовал
Роже, правда, в гораздо менее трудных обстоятельствах.
Приняв какое-нибудь решение, он, как уже знает читатель, выказывал редкостное упорство в достижении цели.
Прошла неделя; шевалье д'Ангилем счел бы, что он недостаточно доверяет его величеству королю, если бы на протяжении этой недели хотя бы изредка думал над планом своего побега: такой план можно было начать обдумывать лишь в том случае, если бы король забыл его освободить.
Множество мыслей проносилось в голове шевалье, и все они были связаны с возможным побегом, но он усилием воли отгонял их. Все эти дни он не слишком страдал от одиночества, хотя остальные узники в часы прогулок по-прежнему сторонились его. Надежда ни на минуту не оставляла Роже, и, каждый раз, когда дверь в его камеру отворялась, он думал, что, должно быть, мучимый раскаянием, король решил наконец исправить допущенную ошибку.
Но у короля, видимо, были иные дела и заботы; во всяком случае, он ни в чем не раскаивался: неделя прошла, а ошибка, допущенная по отношению к шевалье д'Ангилему, так и не была исправлена.
