– Черт побери! – воскликнул он вдруг. – А ну, как они подумают, что я ездил в Англию, чтобы тайно вступить в соглашение с принцем Оранским, который питает смертельную вражду к Людовику Четырнадцатому? А ну, как они решат, будто мое путешествие имело целью посеять семена недовольства? Тогда я погиб!.
И следующие полчаса Роже пребывал в полном отчаянии.
– А не может ли так случиться, – прошептал он полчаса спустя, – что мое дело связано с делом Кретте?
Однако трудно было допустить, что маркиза де Кретте преследуют из-за ссоры с г-ном де Руаянкуром, или, вернее, трудно было допустить, что их ссора была тому единственной причиной.
«Кретте слывет врагом „старухи“, – думал шевалье, –
он и в самом деле ее враг и, должно быть, навлек на себя ее немилость. Руаянкур его терпеть не может. Король весьма суров в отношении дуэлянтов; власти, должно быть, закрыли глаза на наш поединок с Коллински, и нас тогда пощадили только из-за недостатка бесспорных улик. А
теперь, когда Кретте вызвал Роаянкура на поединок, в этом усмотрели уже попытку второй дуэли. Да, но ведь я тут совершенно ни при чем, когда Кретте собирался драться с
Руаянкуром в Париже, я-то был в Лондоне».
Потом Роже вспомнил о своей жене.
– Она исчезла, – сказал он вполголоса. – Уж не думают ли они, чего доброго, что я ее убил?
И он принялся размышлять о том, как странно вела себя
Сильвандир по отношению к нему; при этой мысли шевалье пришел в бешенство, ибо, как читатель, должно быть, уже заметил, герой наш был ревнив, точно тигр, а жена, надо признаться, бесспорно давала ему известные основания для ревности.
Наступил час прогулки, и за шевалье д'Ангилемом пришли.
Каждому узнику ежедневно разрешалась двухчасовая прогулка.
Для нее была отведена особая площадка.
Роже встретил на этой площадки восьмерых заключенных, восьмерых товарищей по несчастью; каждый из них был одет на собственный лад, и все они мало походили друг на друга.
По лицу и по одежде узника легко было догадаться, давно ли он попал в узилище.
– О чем сейчас говорят в Париже, милостивый государь? – воскликнули они хором.
– Я полагаю, господа, – ответил шевалье, – там говорят о том, что нынче утром меня взяли под стражу; впрочем, после этого события прошло уже часов пять или шесть, возможно, о нем больше не говорят и начинают проявлять интерес к чему-либо еще.
– Ах так! Стало быть, вас взяли под стражу?
– Черт побери! Да вы это и сами видите! Ведь и вы тут не ради собственного удовольствия находитесь, не правда ли?
– Разумеется, нет.
– Вот и я тоже.
– Но почему вас взяли под стражу?
– Почему? С самого утра я доискиваюсь причины моего ареста, и если вы соблаговолите мне ее назвать, то выведете меня из большого затруднения.
– Как? Вы не знаете, почему вас арестовали?
– Нет, а вы?
– И я не знаю.
– А вы, сударь?
– Не знаю и я.
– Но а вы-то хоть знаете?
– Тоже нет.
На один и тот же вопрос, обращенный поочередно к восьмерым узникам, восемь раз последовал один и тот же ответ.
Никто из заключенных не знал причины своего заточения, а между тем один из них находился в Фор-л'Евеке уже целых десять лет.
Однако держался он спокойнее всех и меньше других роптал на судьбу.
Роже содрогнулся. Ведь человек этот провел в темнице большее число лет, чем сам он, Роже, провел в ней часов.
А между тем шевалье уже успел здесь затосковать.
«Да, видно, я пропал», – подумал он.
Однако мы всегда уповаем на то, что печальный жребий, ставший уделом других, не станет нашим уделом. И
потому Роже начал расспрашивать других узников, нельзя ли ему побеседовать с кем-либо из тех, кто осуществляет власть в замке.
– Вы можете, когда вам будет угодно, попросить, чтобы вас посетил комендант, – ответили ему.
– Вот как? Стало быть, я могу попросить коменданта прийти ко мне?
– Вот именно.
– И для этого достаточно обычной просьбы?
– Вполне достаточно.
– Тогда я сделаю это нынче же вечером! Господа, я прощаюсь с вами.
– Прощаетесь? А почему?
– Да потому, что завтра я, вероятно, уже не буду иметь чести с вами встретиться.
– Почему вы так думаете?
– Да потому, что если нынче вечером я увижу коменданта, то, без всякого сомнения, буду завтра же на свободе.
– Бедный юноша! – прошептали узники, покачивая головами.
Этот сочувственный возглас не помешал Роже возвратиться к себе в камеру в самом радужном расположении духа.
Ему принесли обед, и он с аппетитом съел хлеб и овощи, отпущенные для него королевской казною.
Покончив с трапезой, он попросил тюремщика передать коменданту замка, что новый узник очень хочет с ним переговорить.
– Нынче уже слишком поздно, – отвечал тюремщик, –
но завтра комендант непременно к вам придет.
– Вы в этом уверены, друг мой?
– Конечно, уверен.
– В таком случае до завтра, – сказал шевалье, решив набраться терпения и утешая себя мыслью, что ночь пройдет быстро.
Он вновь уселся на скамеечку и стал следить сквозь прутья решетки за последними бликами уходящего дня…
Роже все еще сидел на скамейке, глядя в небо и погрузившись в раздумье, как вдруг ему показалось, будто рядом слышан какой-то шорох.
Он взглянул на пол и увидел мышь: она грызла крошки хлеба, валявшиеся на полу.
