Не тронь гантели, Клара,
Тебе еще рожать!
Не надо этим марам
В журналах подражать.
Ты, видимо, забыла,
Что «торс» – не значит – «бюст»,
И что избыток силы
Не есть избыток чувств.
Не надо, Клар, железа
И в три обхвата грудь –
К тебе и так не лезут,
Ты это не забудь,
Что в Древнем Риме бабы,
Хоть с гирей не дружны,
Хоть телом были слабы,
Зато в любви нужны.
А ты забыла это
И превращаешь дом
В отвалы вторчермета,
В сплошной металлолом,
Пуляешь эти ядра,
Метаешь молота –
Ах, Клара, нам не надо
Такая красота.
Соседских-то лелеют
И холят мужики,
И все меня жалеют –
Мне это не с руки.
И сравнивают хмуро,
Чуть только подопьют,
Мою с твоей фигурой –
Того гляди, побьют!
А взять твои подруги –
Таким не крикнешь: «Цыц!»
Надень на них подпруги –
Ну, чисто – жеребцы!
Они-то не за мужем,
Им, по всему видать,
Мужик не больно нужен –
Им с гирей благодать.
Меня же балерины,
Неровен час, прельстят –
Хожу, как на смотрины,
Один в Большой театр.
Там насмотрюсь – убиться!
А как приду домой,
Пощупаю твой бицепс –
И весь как неживой!
Ну, что ты за подруга?
Ну, что за красота?
Тебе быстрей кольчуга
Подходит, чем фата.
Чугунная булава
И прочий инструмент.
Ах, Клара, моя Клава,
Прости за комплимент.
Во сне и то нет сладу,
Кидает в дрожь и пот:
Ко мне, как к спортснаряду,
Любимая идет.
В одиннадцать подходов
Берет меня на грудь…
Не дайте стать уродом,
Спасите, кто-нибудь!
Парикмахер модный очень –
С ним вся звездная Москва.
Клюв у ножниц так заточен –
Чирк! – и спрыгнет голова.
Он закрутит, он забреет,
Он закрасит завитки.
Бабы в кресле розовеют,
Голубеют мужики.
Парикмахер – он полдела,
Вслед за ним идет портной.
Он перед мужского тела
Тонко чувствует спиной.
Он пришьет к штанинам рюшки
Да и вежливо – взашей,
Ведь он – Елдашкин, он –
Вафлюшкин
(не без Зайцевых ушей).
Вслед за этой чудной парой
Выступает режиссер –
Он чувак закалки старой,
Он читал про трех сестер.
И про вешалку в театре,
И про маму-Колыму,
Где «дон Педро» «дона Падре»
Не уступит никому.
А в конце всего такого
Голубой экран ТиВи
Вам покажет голубого
Прямо в розовой крови.
Заикаясь и робея,
Пресса вденет в эполет.
Я один не голубею.
Потому в экране нет.
