Дверь открылась, позволяя медленно и по частям рассмотреть человека за ней: белые тапочки, шелковые брюки, белая рубашка, кольцо на пальце и недоумение в глазах. От маленького солнышка Розы остались разве что тонкие лучи, потому что на пороге стояла высокая и статная женщина. Черные, переливающиеся на свету волосы напоминали древесный уголь. Локоны небрежно оседали на плечах, опускаясь до самых бедер. Перед Розой стоял другой человек, расцветший за пределами родной клетки.
Последующие движения произошли по наитию, будто магнит, спрятанный под рубашкой дочери, притянул мать. Роза сказала какие-то бессвязные слова наподобие «Привет, я зайду» и с робостью шагнула ближе. Ее повзрослевшее солнце смотрело исключительно вниз, скомканно предлагая поставить обувь там-то и пройти в гостиную туда-то.
Роза сняла ботинки, жмурясь от боли в коленях. Разобравшись с дверцами коридорных полок и сунув туда обувь, она выпрямила спину и встретилась взглядом с зеркалом. В нем отражались ее лицо и лицо дочери.
Все как в том сне.
Одинаковая поза, схожая тень во взгляде и до боли знакомая морщинка между бровей. Роза сделала резкий вдох, разглядев такую же, как и у нее, прямую полоску губ. Дочка со стремительной силой приближалась к личине матери, и фраза о яблоке от яблони била колоколом в сознании старушки.
«Дочь – это все, кем могла бы быть мать, а мать – это все, кем дочь может стать».
– Иди в гостиную. Прямо по коридору и налево. Я схожу за кофе.
Дочь разговаривала с ней, но Роза смотрела на нее исключительно через зеркало.
– Даже не предложишь чай?
В отражении глаза дочери прятались за челкой, будто не позволяя полностью разглядеть родной оттенок.
– Я ведь знаю… – произнесла дочка и сделала шаг в сторону. Лицо исчезло где-то вне зеркального мира. – Ты его не пьешь.
Роза обернулась и проводила хозяйку дома взглядом до кухни. Снова осмотрела свое отражение и пошла по указанному маршруту. Прямо и налево. Прямо и налево. Ноги в черных носках шаркали по идеально вычищенному полу. Внимание всю дорогу до дивана было приковано к этой картине: опухшие от долгой ходьбы щиколотки, потемневшие концы штанов и незнакомый цвет паркета. Она села на коричневый диван и прикрыла глаза. Начала медленно водить ногтями по подлокотнику, стараясь найти потрепанности или дырки. Но диван был чистым и почти новым – его не касалась смерть. Он не познал эту горечь.
Возвращаясь в мыслях к первой встрече с Матисом и Роджером, Роза не могла выкинуть из головы тот, другой диван. Следы умерших людей и нестираемые пятна казались ей мерзкими, а теперь навевали чувства, отдающие теплом. Всего лишь часть интерьера, а хранила в себе больше смысла, чем многие из человеческих особей.
Роза осматривала комнату, закончив размышления о мебели. Люстра с хрустальными каплями и большая квадратура говорили о деньгах ее дочери. Насчет жизни где-то в подворотне матери, похоже, не стоило волноваться. Везде красочные полотна и изысканные предметы декора. Роза и не знала, что ее дочь интересуется искусством, та всегда представлялась в белом халате и с фонендоскопом в кармашке. А эти стены, напоминающие закрытые галереи, где всем гостям дают бокал шампанского, точно не похожи на дом доктора или медсестры.
Дочь вошла в комнату с кофейными чашками в руках. В своей шелковой одежде она словно витала в воздухе. Перед Розой сейчас накрывало на стол пушистое облако, которое становилось осязаемым, только если присмотреться.
На чашках парила балерина, такая же воздушная, как и дочка. Все было таким иным и чужим. Утонченный вкус, аромат дорогих свечей, почти ощутимый звон монет – все это было так непохоже на жизнь, к которой привыкла Роза. Ее уделом было самобичевание, отдающее трупным душком.
Роза сделала глоток и продолжила осматривать комнату, оттягивая момент, когда придется начать разговор. Она всегда портила все своими неверными словами. Дочь же сидела напротив в выжидающей позе. Всем своим видом она показывала, что готова перейти к делу и выслушать долгожданные извинения. Роза не была готова. Она наслаждалась явно недешевым кофе, а значит, заняла и руки, и рот, избегая взгляда дочери. Слишком сложно спустя столько лет начать серьезный разговор, еще и осознавая, что дочь видит ее сомнения. Роза поняла это по тому, как ее солнце начало мрачнеть, наверняка сожалея, что решило открыть матери дверь.
Роза и дальше играла бы в ребенка, притворяющегося, что это не он разбил вазу, если бы взгляд не зацепился за одну деталь. На камине стояла фотография, которая сначала не удостоилась и мимолетного внимания. Но, присмотревшись, Роза окаменела. Все размышления о том, как подступиться к дочери, перестали иметь значение. Не может быть…
Роза задержала дыхание, прислушиваясь к грядущей панике. Через силу поставив хрупкую чашку на стол, она взглянула на дочь.
– Кто это?
По ее спине потекла капля пота. Как там, в пустыне, где над ними издевалось немилосердное солнце.
Черная рамка. Одна фотография. Комната зашаталась, будто бы во сне.