Денежные суммы, записанные не цифрами, а словами:
3 января
14 февраля
Дата 11 февраля:
Под датой 16 апреля самая длинная запись в книжке:
И короткая фраза 28 июня, написанная более размашистым, чем обычно, почерком:
Вот это уже было дополнение к «досье» Хютте, как имена и адреса, которые я записал, вернувшись из Пятнадцатого округа:
Немного. В следующие дни я ходил по адресам, которые она записала в блокноте. К сожалению, без номеров домов. И в тот послеполуденный час, когда я оказался на бульваре Брюн между двумя рядами массивных зданий, которые, казалось, уходили в бесконечность, я понял, что нет никаких шансов отыскать Мики Дюрака на этом бульваре, как и Андре Роже с маленьким Пьером на улице Витрув. Номер PRO 76 74 не отвечал. Никакой Аниты тоже не найти. Имена собственные без адресов идентификации не поддаются. Признаюсь, мне не хватило духу отправиться на улицу Ивон-Вилларсо. Вместо этого я открыл телефонный справочник и набрал все номера дома 5, спрашивая всякий раз: «Могу я поговорить с Жозе?» Но после нескольких отрицательных ответов мне надоело повторять эту фразу. В общем, записная книжка оставляла то же ощущение неопределенности, что и «досье», составленное Хютте и содержавшее так мало подробностей. Дата и приблизительное место рождения Ноэль Лефевр, ее якобы место жительства, 88, улица Конвансьон, Пятнадцатый округ, некто Бренос, передавший Хютте карточку, по которой она получала почту до востребования. И этот Бренос, о котором тоже неизвестно никаких подробностей, называл себя «другом Ноэль Лефевр».
Да, решительно, были в этой жизни белые пятна. Даже отчетливее, чем при чтении недозаполненного бланка в небесно-голубой папке, эта мысль пришла мне в голову, когда я листал многочисленные чистые страницы записной книжки. Из трехсот шестидесяти пяти дней не больше двух десятков привлекли внимание Ноэль Лефевр, и лишь очень краткие записи ее крупным почерком извлекли их из небытия. Теперь не узнать, каково было ее расписание, с какими людьми она встречалась и в каких местах бывала в остальные дни. И среди всех этих белых и пустых страниц я не мог оторвать глаз от фразы, поражавшей меня всякий раз, когда я листал записную книжку: «Если бы я знала…» Мне явственно слышался голос, нарушивший тишину, как будто кто-то хотел сделать признание, но не решился или не успел.
Расследование топталось на месте. В один из дней после полудня я снова шел по улице Конвансьон к почте, надеясь не встретить Мурада. Потом ждал у окошка «До востребования». Почтовый служащий, взглянув на карточку Ноэль Лефевр, достал из ящичка письмо. Он вернулся ко мне и дал расписаться в амбарной книге. Спросил удостоверение личности. Я показал ему мой бельгийский паспорт. Он, похоже, удивился, медленно пролистал страницы, закрыл его и долго смотрел на бледно-зеленую обложку, как будто подозревал, что документ фальшивый. Я уже подумал, что письмо он мне не отдаст. Но он резким жестом протянул мне бельгийский паспорт, карточку Ноэль Лефевр и письмо.
Выйдя, я пошел по улице Конвансьон в другую сторону. Конверт я сунул в карман пиджака и шел быстрым шагом, так ходит тот, кто чувствует, что за ним ведется слежка. Я снова боялся встретить Мурада. Только оставив позади левый берег и переходя Сену по мосту Мирабо, я вскрыл письмо.
