Не знаю, почему меня так потянуло на скатоло-гию в этом последнем письме. В таких случаях предполагается говорить что-то возвышенное. Как Гёте, например: «Больше света!» А мне, честно тебе признаюсь, хочется прокричать: «Больше дерьма!» Ну, что поделаешь. Такой у меня, видно, способ восставать против смерти. Я долгие годы жил в страхе смерти. Когда у тебя эмфизема легких, то понимаешь, что жизнь — это вентиль, он все заворачивается и заворачивается, и воздуха поступает все меньше и меньше. Каждое твое слово, каждая прогулка, каждый внезапный приступ хохота или ярости — истраченная доза воздуха из маленького кислородного баллончика, который нам дается при рождении. И теперь, заметь, я понимаю, что это у всех так. Эмфизема, по крайней мере, обостряет слух, и ты начинаешь слышать, как вентиль закрывается. А это, если вдуматься, преимущество. Нет ничего ужаснее, чем умереть, не осознавая, что умираешь.
Не пережив эту последнюю вечную секунду.
Думаю, у тебя было достаточно времени, чтобы продолжить изыскания в библиотеке. Не надейся, что я тебе разъясню происходящее там. Для меня самого это загадка. Быть может, и к галерее ты присмотрелся повнимательнее. Ее собрал генерал Пинсон на основе каталога, опубликованного поместьем Анауко, тем, где сейчас Музей колониального искусства и где когда-то жил Боливар. Там у них самая полная и старая коллекция портретов Освободителя. Купив дом, я убрал оттуда одну-единственную репродукцию. Портрет Хуана Висенте де Боливара, отца Симона. Ты читал про этого типа? Сукин сын, негодяй самого низкого пошиба. Тиран и сексуальный извращенец. Единственная его заслуга состоит в том, что он зачал Боливара и помер, когда его славному отпрыску едва исполнилось три года. Но за эти три года Боливар успел испытать всю злость, которая только может уместиться в душе сироты. И силой этой злости наш герой создал собственную легенду, а заодно сделал легендарной всю Латинскую Америку. Боливар был сирота и вдовец, да еще и бесплодный. Таков наш общий отец. Мы все — семена в этой пустыне.
