К острову Сал подошли в полдень. На рейде порта пришлось долго маневрировать между стоявших на якорях рыболовных и двух грузовых судов. Один из этих торгашей на следующий день, снимаясь с якоря, чуть не задел нас своей кормой. За штампами в паспортах нам пришлось ехать в иммиграционный офис аэропорта. Самолеты многих авиакомпаний делают здесь посадку перед «прыжком» в Южную Америку. «Аэрофлот», прежде чем стал израильским (израильтянин Березовский — хозяин его), был фаворитом, ежедневно несколько Ил-80 и Ил-86 садилось на посадочную дорожку. Мы прошлись по залу скромного вокзала, посмотрели сувениры, купили еще один CD певицы Cesaria Evora. В ее песнях проскальзывает легкая грусть черной африканской доли. Первый ее диск я приобрел здесь много лет назад; мне довелось быть на этом острове 8 раз.
Возвращались мы на «aluquer» — открытом пикапе. Это основное транспортное средство на островах. Дорога шла по голой коричневой земле. Лишь кое-где росли кактусы и колючие кустарники. Эти неприхотливые растения с маленькими листьями и длинными, до 4 сантиметров колючками приспособились расти и радоваться (я абсолютно убежден, что растения могут страдать и радоваться) на полупустынных землях тропической зоны. Мы видели их на скалистом побережье и островах северо-восточной Венесуэлы, и на острове Кюрасао. Трудно полакомиться листьями этих кустарников какому-нибудь животному — природа надежно защищает их взращенными за миллионы лет колючками. Инстинкт выживания. Но ученые слово «инстинкт» используют только для животных, а растения пока остаются «неживой природой», что в корне неверно.
Молва, подтвержденная фактами, гласит, что до прихода колонизаторов острова были покрыты лесами. Земли показались португальцам плодородными, и вскоре сюда стали доставлять черных рабов. (Сейчас 95 % населения — потомки выходцев из Африки.) В долинах появились плантации сахарного тростника и кофе. Прокладывались дороги из брусчатки, хорошо сохранившиеся до наших дней. Даже в городах центральные улицы вымощены аккуратными квадратиками камней. Можно сказать, что это португальская мода; там и сейчас тротуары мостят из мелких камней, часто разноцветных, делая красивые узоры. Но здесь, на островах, проезжая по хорошо мощеным дорогам, мы представляли, как тысячи рабов тесали гранит. Они сотнями умирали от болезней, голода, избиений. Трупы их сбрасывали с утесов в море, часто на прибрежные камни. Грифы в то время были жирными от человечины. Кстати, эти птицы, питающиеся в основном падалью, появились на островах вслед за людьми, вслед за рабами. «Какие прочные мостовые и какие они мрачные, — сказали мы с Гиной. — Каждый обтесанный камень смотрится, как надгробие могилы черного раба».
С появлением на кораблях паровых машин острова Кабо-Верде стали складом каменного угля, который доставляли из Англии. Суда, идущие на юг, бункеровались здесь. Для топок первых, особенно колесных, пароходов хорошо шел и древесный уголь. Поэтому леса были хищнически вырублены, почва эрозировалась. Мы смотрели на эту полупустынную землю и думали: здесь не природа хозяйничала, здесь зверствовал капитал.
На острове Сан-Николас мы встретились еще с одной немецкой яхтой. «Вот хорошо, что вы зашли сюда, — сказали немцы (муж с женой), — теперь мы сможем поехать на лендровере в зеленую долину. Для шести человек машина будет дешевле». Один пожилой голландец, поселившийся здесь несколько лет назад, организовывал иногда экскурсии для яхтенных людей. Когда-то он имел яхту и, хоть не делал на ней дальних плаваний, тем не менее умудрился стать представителем немецкой яхтенной ассоциации «Transocean» на Кабо-Верде. (Мы были пару лет членами ее, Гина даже опубликовала в их журнале одну статью.)
Утром наша группа подошла к дому голландца. Новый, еще не до конца отделанный большой дом стоял на пригорке в одиночестве, без соседей. Дизайн чем-то напоминал тюрьму, то ли высоко встроенными маленькими оконцами, то ли массивной стальной решеткой, загораживающей вход-мансарду, из которой навстречу нам вышел хозяин, мужчина за 60, с лицом не то чтобы неприветливым, но каким-то бюрократически затаенным, не очень открытым. Гина шепнула мне: «Гей» (гомосексуал). Мы присели к столу в мансарде, местный подросток принес кофейник и чашки. Второй парнишка убирал прихожую. «Пытаюсь вот организовать здесь школу для трудных подростков, — начал объяснять Ханнес (так звали хозяина), уловив наши взгляды на парней, — да не так просто это: некоторые после первых уроков убегают». «Хороший человек, — подумал я и спросил его: — А чем вы занимались на родине, в Голландии?» — «Я офицер полиции, работал в тюрьмах для малолетних преступников». Гина легонько толкнула меня в бок.
Русский писатель Эдуард Лимонов в одном из своих рассказов о жизни в США показывает священника-гея. «Моя беда в том, — исповедовался служитель церкви автору, — что я гей-педофил, я счастлив только с мальчиками». Видимо, бывший офицер полиции тоже счастлив только с подростками.
