В Recife мы провели только 2 дня, а затем зашли в небольшой порт Macei. У причалов стояли несколько грузовых судов, берущих зерно насыпью. Мне нужна была карта Аргентины, и мы с Гиной побывали на трех судах: на одном из них экипаж филиппинский, на другом — 100 % из Индии, третий — с южно-корейцами. На первых двух нам дали устаревшие адмиралтейские карты. Мы поблагодарили капитанов, побеседовали немного с ними. На следующий день в порт зашла яхта «Solveig of lorn» под британским флагом. Роберт со своей женой Дианой только недавно пришел из Европы. Он физик-атомщик, доктор наук, много лет работал в Женевском международном атомном центре. «Синхрофазотрон- щик?» — вспомнил я слово не столько из научных статей, сколько от незабвенного Высоцкого. «Да, да, — ответил Роберт, — я был ответственным за безопасность этой системы», — и удивился, что я знаю это слово. Позже мы долго общались с ними во время стоянки в порту Сальвадор. Робин любил по-профессорски поговорить, и его останавливала всегда Диана, видя, что слушатели, то есть мы, уже устали. Она из балетного мира. Пожалуй, это была одна из «высокотитулованных» яхт, не считая «Harrier». Мы очень редко встречали людей с университетским образованием; это не значит, что люди без высшего образования глупые или недалекие, наоборот, они всегда более практичны, но темы для бесед, особенно о политике, были обширнее с «университетами».
Побродив по улицам Сальвадора несколько дней, мы поняли, что сердце Бразилии находится здесь, где 90 % населения — темнокожие мулаты. В 1500 году португальский капитан Кабрал случайно подошел к этому побережью — занесло течением (фактически Кабрала нужно называть открывателем нового материка, а не Колумба). Был День всех святых, кажется, 1 ноября, и бухта получила это название, которое можно прочесть на навигационных картах; бразильцы называют ее просто «байя» — бухта. Это одно из красивейших мест на восточном побережье Южной Америки. Именно в эту бухту заходил английский «Бигль», на борту которого находился молодой Чарльз Дарвин. «Бразильский пейзаж, — писал Дарвин, — представляет собой не более и не менее, как сцену из „Арабских ночей" с тем преимуществом, что это — реальность. Воздух восхитительно прохладен и мягок; полный радостных впечатлений, начинаешь горячо желать остаться навсегда в этом новом и грандиозном мире». Мы с Гиной тоже хотим остаться в Южной Америке и уже, наверное, не вернемся в холодную Европу.
Познать душу бразильцев нам помогло не только настоящее общение с простыми людьми на базаре, улице, вечерних площадях, но и книги Жоржи Амаду — бразильского писателя-коммуниста. Сальвадор — его родной город, и в доме писателя сейчас музей. Приятно было видеть там еще советские издания его романов. Я не большой знаток бразильской литературы, но думаю, что никто не писал так душевно, так правдиво о жизни простых мулатов, как Амаду.
Журналист из реакционной бразильской газеты «Oglobo» писал: «В нашей стране нет расизма, 80 % бразильцев имеют примесь африканской крови». Но зайдите в зал ожидания аэропорта в Рио — тысячи пассажиров и только белые. Зато старый обшарпанный поезд Joa Pesao — Cabedelo заполнен исключительно черными людьми, исключением были только мы с Гиной.
Здесь же в Сальвадоре мы увидели небольшой памятник-бюст еврейскому писателю Стефану Цвейгу (он писал свои книги на немецком языке). Писатель жил в Германии, а когда Гитлер пришел к власти — уехал в Бразилию. В 1942 году, видя, что фашизм уверенно завоевывает мир, Цвейг покончил с собой от безысходности. Это не сходится со словами Генри Миллера, американского писателя, сказавшего об одном еврее: «Это был безнадежный взгляд еврея, в котором, как и во всем его народе, жизненный инстинкт был так силен, что даже в совершенно безнадежной ситуации он не имел сил убить себя». Цвейг был не совсем «стандартным» евреем; он не побоялся сказать об иудейской Торе, которая включена в библию под названием «Ветхий завет»: «…кровожаждущий, бесчеловечно жестокий Ветхий Завет». Цвейг видел, что Тора — это учебник страшной идеологии, не уступающей фашизму. Глядя на нынешний сионизм, пришедший на смену фашизму, я тоже испытываю порой черные минуты отчаяния. Но надо выстоять. Наше дело правое — победа будет за нами.
