— Обычно нет секретов, которые стоили бы
Фирсов тяжело вздохнул.
— Тогда мечты сбудутся. Все наши мечты, прошлые и будущие.
— И что же это за чудо? — Кадьяк и не думал скрывать глубочайшее недоверие.
Фирсов едва заметно улыбнулся и ответил. Ему понадобилось ровно девять минут, чтобы посвятить в суть дела будущих концессионеров. Еще с полминуты кибернетики молчали. А затем Кадьяк очень тихо вымолвил:
— Он не врет. И это не секрет. Это тактический атом в заднице. Полететь на нем можно, только…
Он осекся, не закончив. Прошло еще с четверть минуты, и уже Постников сказал:
— Я одного не могу понять… Почему тебя сунули под какой-то глупый арест? Будь я Нессельманом, пристрелил бы прямо в директорском кабинете. Самолично. И там же отправил бы в электропечь по частям. Для уверенности. Как ваша безопасность вообще такое допустила?! А если бы ты начал записки писать и бумажными самолетиками рассылать из окна? Или выпросил бы телефон уборщицы?
— У меня окна не открываются, — невесело улыбнулся Фирсов. — И автоматическая уборка. Алекс, не пытайся понять логику бюрократического аппарата, в ней нет ни здравого смысла, ни чего-то человеческого. Себя вспомни, как ты вылетел из треста.
— Ну… да… — Бес оскалился, явно припомнив что-то неприятное.
— Если бы я был рядовым конторщиком, все так бы и случилось, как ты описал. И случалось. Однако я курировал важнейший проект, от которого зависела судьба треста. Я гроссмейстер, член правления, пусть и тайный. Таких людей не принято убивать без железных оснований, потому что иначе теряется смысл бега по карьерной лестнице.
Фирсов опять щелкнул пальцами, читая импровизированную лекцию.
— Ты карабкаешься от должности к должности, от привилегии к привилегии, в полностью закрытый мир, на безопасность которого работает, в сущности, весь трест. Чтобы от меня избавиться настолько… решительно, требовалась причина, причем такая, чтобы никто из директората не задавался вопросом «сегодня его, а завтра кого?». И пришить мне открыто было нечего, я на проект «ГосСтат» жизнь положил, буквально. Потому изолировали меня соответственно, то есть как бы и не до конца, не окончательно. И по ходу пытались продавить втихую приказ об окончательном увольнении. Пока ты не появился как хер из расстегнутой ширинки. Кстати, племянничек наверняка выставит это как вражескую операцию по спасению шпиона и доказательство моей измены. Думаю, весь директорат уже проголосовал за мою ликвидацию любой ценой.
— А вдруг это все проверка? — спросил вдруг Кадьяк. — Может мы от «Правителя» и так тебя проверяем на верность.
— Возможно, — согласился Фирсов. — Вполне возможно. Но я так не думаю. И я готов рискнуть. Ну что, по рукам? Хорошая батарея получается.
— Батарея? — не понял Кадьяк, далекий от русских шахматных терминов
— «Батарея», — уточнил более искушенный Постников, набравшийся полезного жаргона высокопоставленных трестовиков, пока работал в арбитраже. — Две или более шахматные фигуры, объединение которых усиливает потенциал атаки.
Кадьяк задумался, потом резким движением сцепил пальцы обеих рук, будто иллюстрируя концепцию объединения. Спросил:
— Ну, допустим… и что потом?
— А потом дорога дальняя, — пообещал Фирсов. — Нельзя просто зайти в трест, сказав «есть секреты на продажу, хотим поторговаться». То есть можно, обратно только не выйдешь. Предложение следует правильно оформить и правильно занести через нужных людей. Мне надо возобновить пару давних знакомств и прощупать старые связи, действуют ли ни еще. Есть у меня… друзья… Давно не общались, но эти, по крайней мере, выслушают. И, быть может, выступят посредниками.
— Не продадут? — усомнился Кадьяк.
— Может, и продадут, — стоически произнес Фирсов. — Скорее всего, даже продадут. Но сначала все-таки послушают.
— Настолько добрые и старые друзья?
— Мы в одном полку служили, вместе воевали, затем пошли разными дорогами, но связи остались. Если уж кому-то доверяться, лучше тому, с кем пожег пару-другую натовских танков. Это сближает людей.
— Забавно, — потянул Кадьяк. — У меня отец был танкистом. Погиб, когда ваши рвались через Фульдский коридор.
— Это проблема?
— Нет, пожалуй… Война есть война. Он был идеалист и патриот, а я индивидуалист и космополит. Просто любопытно, как жизнь сталкивает людей.
— Фульд, — наморщил лоб Фирсов. — Нет, не моя работа точно. Мы были во второй волне и пошли в бой уже под Реймсом.
Бюрократ и наемник оглянулись, поглядели на спящего Беса. Раненый тихо сопел, изредка подергивал губами в такт приступам боли и выходить из сонного забытья не собирался.
Кадьяк склонил голову на бок и повторил жест, которым ранее обменялся с Постниковым — виртуальный хлопок ладонями.
— Договорились. Но только если от тебя будет польза.
