Как у финансиста штаба моей обязанностью было ежемесячное составление ведомости на получение денежного довольствия офицеров, мичманов, моряков срочной службы и хождение к финансисту флотилии. Им был рослый крепыш, капитан финансовой службы по имени Эдуард, в мою бытность получивший звание майора. У него в кабинете стояла тяжелая двухпудовая гиря, которой он поддерживал физическую форму, почему всегда и оставался бодрым и деловитым.
Капитан восседал в раритетном кресле и с удовольствием правил мою ведомость, подсказывая ошибки и неточности. Он был немногословен и невозмутим, и я не слышал, чтобы он на кого-то орал или, наоборот, кому-то потакал. Настроение у него всегда былое спокойное и деловитое. Мне нравились такие люди. Вот и он тоже нравился своим ровным отношением к людям. И это несмотря на то, что к нему в кабинет иногда залетали офицеры, недовольные расчетом отпускных, командировочных или выходных пособий при переходе к новому месту службы. В его кабинете случались бурные сцены, когда какой-нибудь тормозной офицер пытался качнуть свои якобы попранные права. Тогда Эдик спокойно с невозмутимым видом клал на стол безотказнейший аргумент, который действовал надежно и с гарантией, — оппонент затыкал фонтан и сразу же затихал, словно проглатывал лошадиную дозу но-шпы. Да, в качестве весомого аргумента Эдуард ставил на стол свою замечательно тяжелую двухпудовую гирю.
Бывало, что у меня при составлении ведомости не «спляшет» копейка, то есть оказывался лишним или недостающим самый легковесный медяк. И несмотря на незначительность суммы приходилось колупать свою ветхую от замусоленности бумажку формата A3, пока не сходились концы с концами. А когда поиск завершался успешно, то ко мне вновь возвращалась радость жизни, и я вприпрыжку бежал в финчасть сдавать эту проклятущую читанную-перечитанную до дыр ведомость.
Зарплату я выдавал по ведомости, но офицеры мелочь принципиально не забирали, так как знали, что внештатный финансист может ошибиться. И такое иногда происходило, причем действительно всегда не в мою пользу. А когда командование уходило «в моря», то я рассовывал пачки денег по карманам шинели и ехал в Техас, где выдавал зарплату на руки их женам.
По финансовой части меня замещал главный «шаман» дивизии, капитан-лейтенант, впоследствии капитан 3-го ранга, Алексей Израилевич Шахов. Видно эта денежная обязанность ему так опротивела, что исполнял он ее с большой неохотой и нежеланием. Зато когда я ему временно передавал эту общественную обязанность, то хоть и с болью в сердце, но с удовлетворением в душе радовался за себя. Ведь и мне она не нравилась.
Вывод: Говоря об общественных поручениях, не хочу сказать, что переработался или был таким замечательным мичманом и прекрасным службистом. Хотя у большинства мичманов не было и десятой доли той работы. Но я был обладателем партийного билета, который меня обязывал быть полезным своему коллективу, Родине, открывал широкую дорогу в жизнь и интересную перспективу через участие в общественной деятельности.
Ведь из мичманов членами партии в экипаже нашего ракетоносца «К-523» был еще только мой коллега Витя Киданов.
«Поправка на дурака»
От штабной работы у меня тоже сохранились некоторые рабочие записи, и я попытаюсь отдельными штрихами проиллюстрировать боевую подготовку минно-торпедных частей 21-й дивизии, разумеется, лишь по доступным мне позициям.
«3 июля 1979 г.
В экипаже О. В. Соловьева — задача «Л-1.
По заданию флагманского минера, капитана 3-го ранга Виктора Григорьевича Перфильева в рамках выполнения задачи «Л-1» («лодочная задача № 1», которая заключается в организации службы на подводной лодке) я в новом статусе впервые посетил РПК СН «К-497-II» под командованием капитана 1-го ранга Олега Васильевича Соловьева, где проверил минно-торпедную часть, которой командовал лейтенант Владимир Николаевич Володькин.
Старшина команды торпедистов — Николай Владимирович Черный, вместе с которым я учился в одной группе ленинградской Школы техников, ко всему прочему являлся моим земляком из Белыничей Могилевской области. Николай — прекрасный человек и замечательный товарищ, всегда выдержанный, скромный до застенчивости. Из-за своей скромности частенько его можно было увидеть по-девичьи краснеющим. Он был отличным специалистом минного дела, который глубоко изучил матчасть, и очень добросовестным старшиной команды торпедистов. Впоследствии у нас с ним сложились прекрасные человеческие отношения. Сейчас я понимаю, что относился к нему как к другу, но тогда я этого не осознавал. К великому сожалению, в 2003 году, на 47-м году жизни, Николая не стало, и я считаю себя большим его должником. В Белыничах осталась его вдова, тяжело переживающая утрату, с которой я никак не встречусь. Очень жалею и укоряюсь, что мы так и не увиделись, мне не удалось найти Николая после демобилизации, хотя попытки с моей стороны были.
Старшими торпедистами были мичман Николай Львович Капырин и старшина 2-й статьи Грунин.