По обеим сторонам потянулось жидкое мелколесье, постепенно уплотняющееся. Когда фонарные столбы истаяли, закончившись, «Мастодонт», не снижая скорости, понесся по укатанной дороге, пробивая темноту мощными фарами. Глаза ослепил свет выскочившей из-за поворота встречной машины, и Мелёшин покрутил что-то на панели, после чего смотреть на дорогу стало комфортнее.
Мерная езда настраивала на философский лад. Ощутив потребность поговорить, я развернулась боком к водителю и посмотрела на его профиль. Мэл мимолетно оглянулся:
— Что?
— Ничего. Мы не договорили о гормонах.
— По-моему, ситуация яснее некуда, — сказал он со смешком. — Но если дама жаждет осмысленности, сделаем, как она пожелает.
Почему-то меня неприятно задели слова, будто Мелёшин заявлял: «Требуешь декораций — вот они. Потешь самолюбие, хотя суть не изменится».
— Я не это хотела сказать, — заключила недовольным тоном.
— Отчего же, вполне доходчиво и понятно, — не согласился Мэл. — Одного не могу понять. Почему вы любите всё усложнять?
— Кто «мы»?
— Женщины. Придумываете какие-то правила и условности. В действительности очень просто: мы оба хотим. — При этих словах я отвернулась, смешавшись. — Зачем выискивать предлоги и оправдания своей нерешительности? Или ты боишься?
— Вовсе не боюсь, — буркнула в ответ. Совершенно запуталась, чего жду от Мелёшина и чего хочу от себя.
Загнула мизинчик. Абсолютно точно хочу нравиться ему — это раз.
Загнула безымянный. Хочу, чтобы Мэл показывал и доказывал свою симпатию — это два. Да-да, вот такая я эгоистка, и мне понравилось ощущать себя желанной, — признала, наконец, ужасную правду и успокоилась.
Загнула средний палец. Не хочу заработать ссадины на коленках, как сказал профессор, — это три. Кстати, говоря о ссадинах, он еще мягко выразился. Как бы не схлопотать душевные переломы в тесном контакте с Мелёшиным. В довесок к моральным травмам меня пугали возможные встречи с его родственниками, начиная дядюшкой, оказавшимся сильнейшим висоратом, и заканчивая обезличенными матушками, батюшками, сестрицами, братцами, племянниками и прочими кисельными растворами. Вряд ли бы их устроило новое увлечение Мэла в моем лице.
Загибаем указательный. Стратегический перст. Цель, которая оправдывает средства, вернее, причину учебы в институте — это четыре. Шаг влево, шаг вправо чреваты обрушением достижений.
Загибаем большой палец, который ложится поверх остальных, накрывая. Страх разоблачения — это пять.
— Мелёш… Мэл… Я слепая. Не вижу ни одной, самой убогонькой и плешивенькой волны. Как ты верно сказал, слепошарая.
— Это предназначалось не для твоих ушей, — ответил он, недовольный затронутой темой.
— Суть не меняется, — гнула я своё. — Вдобавок обманщица, авантюристка и преступница.
Сказала, и меня осенила очевидная истина: какой бы выбор мы ни сделали — отвернуться друг от друга и разойтись в разные стороны или примириться со своими страстями, — в любом случае финал будет одинаковым. Золотой мальчик, жизнь которого распланирована на годы вперед, и завравшаяся серая крыска останутся затертым воспоминанием в череде бесшабашных студенческих похождений, которые когда-нибудь опишет в своих мемуарах седовласый премьер-министр Егор Какойтович Мелёшин.
Взъерошенный Мэл не тянул на степенного министра. Он вел машину, крепко сжимая руль, с гуляющими желваками. Еще мгновение, и вырвет с основанием. Вроде бы о своей биографии откровенничала, а не о Мелёшинской, зачем пугать единственного пассажира устрашающим видом?
— Я сейчас вслух рассуждала? — спросила, растерявшись.
— Вслух, — процедил он, тоже оценив глубину и ширину пропасти, как ни стягивай её нитками самообмана. — И что мне делать, если хочу поехать на цертаму с тобой, а не с кем-нибудь другим?
Я промолчала.
— Как быть, Папена, если ты мне… нравишься, что ли? — закончил неуверенно Мэл.
Почему «что ли»? — хотела возмутиться, но он опередил:
— Ты как шахматист, просчитала ходы и в будущем увидела шах и мат, используя заковыристую женскую логику. Зачем заглядывать далеко, если мы можем разругаться в любую минуту? Или вдруг выяснишь, что у меня ужасный характер с кучей отвратительных недостатков, и убежишь через день, зажав нос от отвращения. Я неидеален, ты тоже. Так стоит ли изводить себя тем, что когда-нибудь произойдет? Надо жить проще.
— Значит, о моей неидеальности тебе подсказала прямолинейная мужская логика? — обиделась я на речь Мелёшина.
Он возвел глаза к потолку салона и промычал что-то сквозь стиснутые зубы. Наверное, выругался.
— Умеешь же найти нужное зернышко в стоге сена. Эва, у каждого из нас свои тараканы в голове, и возможно, ты не раз порадуешься, что вовремя помахала мне ручкой на прощанье, узнав ближе. Понятно объясняю? — Взглянул на меня. — Только не дуйся.
— И не собиралась, — обиделась, скрестив руки на груди.
Я перевела взгляд в окно в надежде увидеть маломальскую звездочку в непроглядной темени, и, поразмышляв над словами Мелёшина, решила, что во многом он прав, разве что, ошибся в моей неидеальности. Интересно, успел ли он обнаружить во мне какие-нибудь недостатки?
