– Ано-нэ, нельзя так… Выпить на прощанье надо, твоя понимай? Кто тебе помог документы оформить на отправку? Я! В первую очередь, как обещал Семен… Семен обещал тебя в первую очередь на Хоккайдо отправить… Выпьем за Семена, и мир заключай, мир…
Кимура щерил свои полукоронки и кивал.
– Хорошо, капитан, мир, – отвечал он. – Кто старое помянет, тому глаз вон.
– А вот и жених наш пришел! – воскликнул отец, увидев меня. – Мы Сумику не отпускай… – И знал отец, что Кимура хорошо понимает его, а коверкал язык. Считал, наверно, что ближе они так друг другу.
Я прошмыгнул мимо них, поднялся к себе и высыпал рыбу в общую кучу на циновку возле печки. Мама и бабушка стучали ножами. С того дня, как мама поступила на рыбозавод, у нас в комнате запахло рыбой, солью и морской тиной. И сегодня уже шипела на сковородке рыба.
Я стоял на веранде и прислушивался к звукам нашего дома. Внизу заколачивали что-то. Удары отдавались у меня в груди.
– Надо б старичку еще ден семь повторить заговор, – сказала бабушка маме, переворачивая рыбу на сковородке.
– И ты думаешь, твои заговоры помогли? – спросила мама с хмыком.
– Кто его знает! – ответила бабушка.
А я думал, она ответит: «На все божья воля». Заскрипела лестница, и разлетелся по дому голос отца:
Пронзительным голосом отцу подпевал Юрик.
– Мать, – закричал отец, входя в комнату, – гостей встречай!
– Каких еще гостей? – Мама нахмурилась, потом беспомощно огляделась по сторонам. – Ни стола нормального, ни стульев…
– Проводины соседям справлять будем, – сказал отец и потер руки. – Вот проводим наших японцев, тогда и переоборудоваться начнем. По мне, так и с японской обстановкой хорошо.
– Циновки, – бабушка показала ножом на татами, – в пору и оставить. Светло с ними.
– Можно оставить, только стол русский заведем, – сказала мама.
– Да и с махоньким обходиться можно, – доказывала бабушка.
– Хватит спорить, – торжественно сказал отец, – гости идут.
Мама бросилась к двери на веранду и раздвинула ее до конца. Синий чад повалил пластами.
Снизу один за другим показались Кимура, Ге, Ивао и Сумико. Они поднимались бесшумно: были в носках. Ге сменил свое траурное кимоно на серый костюм. И сильно омолодил его этот рябенький костюм.
– Проходите, соседи, будьте любезны. – Отец взял Ге под локоть и подвел к столику.
Сумико, Ивао, Юрик и я уселись рядом и уложили лопаточки рук на коленях.
Мама с бабушкой выставили на стол жареную рыбу, вареную картошку, малосольные огурцы, салат, а ближе к нам подвинули вазу с шоколадными конфетами и варенье из крыжовника. Отец сколупнул сургуч с горлышка, выбил пробку кулаком под донце. Гости мигали при каждом ударе.
Отец разлил водку по фарфоровым чашкам. Раскрасневшиеся мама и бабушка отмахивались. Но отец сказал, что в такой день грех не выпить, и они взяли свои чашки.
Отец откашлялся в кулак, встал на колени и сказал:
– Ну, вы к себе ходи. Счастливо доплыть. Лихом нас не поминайте, время, сами знаете, такое… Может, вы что и имеете против нас – хитрого мало. У нас рука мало-мало тяжелая… – Отец начал заворачивать рукав своей гимнастерки, чтобы показать тяжелую руку.
Мама хлопнула его.
– Понес околесицу, – прервала она его. – Начал за здравие, кончил за упокой. – Она подняла чашку. – Я вот что хочу сказать. Жить нам придется на разных берегах одного моря. Давайте будем хорошими соседями.
Они выпили. Кимура и Ге отпили по глоточку, сморщились и закашляли. Отец захохотал. Тогда Кимура влил всю водку из чашки себе в горло. Лицо его из желтого стало багровым. Но Кимура улыбался.
– Вот это по-нашему, – сказал отец и похлопал Кимуру по плечу. – Твоя психовый, отчаянный, а моя крутой…
– Не забывай про заговор, – напоминала бабушка Ге. – Как полная луна, завари травку и читай…
– Хоросо, хоросо, Федора-сан, – отвечал Ге и кланялся, прижимая руки к сердцу.
Отец поднялся и принес из своей комнаты мешочек с табаком. Бабушка собрала порубленный мною табак, высушила и порезала.
– Ано-нэ, кури, – пригласил отец, раскрывая мешочек. Кимура и Ге потянулись за табаком. Но Кимура сейчас же отдернул руку.
– Вытерплю, – пробормотал он по-японски, улыбаясь в сторону Ивао и Сумико. – Скоро закурим наши японские сигареты.
Ивао и Сумико уткнулись в чашки с чаем и не ответили ему.
Ге сунул нос в мешочек и несколько раз глубоко вдохнул. К его носу прилипли табачные крошки. Я прыснул со смеху.
– Ах ты, чертенок мозолистый, – сказал отец спотыкающимся голосом, – табак отцу испортил и рад. Тоже мне герой…
Я опустил голову, загляделся на свои руки, сжал их в кулаки и вдруг заметил, что у меня крупные костяшки пальцев. Как у деда. Тогда я вскинул голову и сразу нашел взглядом руки деда. Они покоились на эфесе сабли. Как хорошо, что я похож на деда. А вот на Семена – нисколечко. Если бы пальцы на левой руке отсечь вот так, тогда бы… Ну ничего. Усы растут помаленьку… Я осторожно провел пальцем под носом – растут. А если бриться отцовской бритвой, то можно быстро вырастить, как у Семена.
