– Выходит, будто мы для себя табак сажали, – объявила мама. Лицо ее размякло. В зрачках переливалась синяя влага. – По-ихнему, только для себя стараются мать с отцом…
– Для себя?! – возмутился отец и вдруг обрушился на Кимуру: – Твоя чего лопочет, ано-нэ? Давай докажем, что для них стараемся!..
Кимура только улыбнулся в ответ. А бубнил он все о том же, что скоро закурит свой табак на священной земле Ямато. И что дух Ямато еще восторжествует. Однако Ивао и Сумико не слушали его. Они снова принялись за чай с вареньем и конфетами. У Ивао над верхней губой блестели капельки пота.
– Нет, моя не понимает по-вашему, – продолжал отец. Он поскреб затылок. – Вот детишки понимают друг друга хорошо… Ано-нэ, я тебе вот что хочу сказать: давай поженим Герасима и Сумико, а? Докажем, что счастья желаем им и всего такого…
Мы с Сумико поднялись из-за стола. Ну что с ними – драться?
– Запад есть Запад, Восток есть Восток, – ответил Кимура по-своему, не переставая улыбаться. – И вместе им никогда не быть!
– Что ты все бормочешь? – спросил отец. – Моя не понимай… Герка, что он сказал на наше предложение?
Я махнул рукой и пошел на веранду. Туда же убежала Сумико.
– Хоросо, хоросо, давай по-же-ним, – услышал я ответ Ге и с грохотом задвинул дверь на веранду.
Я подошел к Сумико. Она смотрела на свой ржавый пароход в порту, облокотившись на перила и закрыв уши ладонями. Я отнял ее ладони и прижал их к своим щекам и губам. Пальцы ее рук заструились по моему лицу, точно Сумико ослепла. Пальцы расщекотали мои ноздри и ресницы. И я, наверное бы, не сдержал слез, как в тот раз, когда смотрел «Бэмби». Но в это время на улице завыла машина. В комнате все забегали, включая и Юрика. Я заметил, как отец набрал несколько горстей табаку из мешочка и высыпал Ге в карманы пиджака.
Ивао раздвинул дверь и позвал Сумико. Она взяла мою руку и положила на ладонь что-то твердое. Я ощутил шероховатый облупленный нос «бога счастья». Тут же Ивао вынул из кармана какую-то коробочку с иероглифами на крышке и протянул мне. Я открыл коробочку и увидел батарею цветных мелков.
– Я тоже что-нибудь подарю вам, – залепетал я и побежал ворошить свою школьную сумку. Но, по совести говоря, дарить было нечего.
– Ивао, Сумико! – донеслось снизу.
Выручил меня Юрик. Он достал картинку, где по синему морю плыл белый пароход. Он протянул картинку Сумико.
– Герка выдумал все, – сказал Юрик, наморщив нос, – но картинка красивая. Возьмите на память…
И тут меня осенило. Я взмахнул руками и заговорил:
– Это пустяки. Я нарисую ту настоящую картину и пришлю вам. Помните, я обещал… В ней будет море и два человека, Семен и ты, Сумико… Я нарисую, вот увидите… Чего не хватало там? Тебя, Сумико… Ты бежишь по песку навстречу Семену… Я тебя по памяти нарисую. Память у меня хорошая…
– Ивао, Сумико!
Мы пошли вниз – скрип-скрип-скрип… Я спускался и продолжал рассказывать. Мне казалось, они не верят, что картина получится. А она стояла перед моими глазами, точно нарисованная кем-то другим чистыми, яркими красками. И Сумико так отчаянно протягивала свои коричневые руки Семену…
– Раз, два – взяли! – Отец помогал грузиться Кимуре. Ге сидел уже в кузове на чемодане.
Юрик подбежал к шоферу и стал упрашивать прокатить его.
– Нельзя, сынок, – сказал отец, – а то увезут тебя на Хоккайдо.
– Ну и не испугался, – огрызнулся Юрик.
– Я пришлю картину, – продолжал я твердить Сумико, которую наш отец подсадил в кузов.
– До свиданья, Гера, – ответила она, и под ресницами у нее блеснуло.
Ивао махал фуражкой с лаковым козырьком. Я поднял руку и отвечал ему. Машина фыркнула и легко покатилась под гору.
Юрик уткнулся отцу в гимнастерку. Седая прядь в чубе отца шевелилась от ветра, как живая. Мы с ним стояли рядом и следили за пыльным облачком, поднятым машиной. Шершавой ладонью отец вдруг захватил мою голову и привлек к себе. И тут я почувствовал, как горячая слеза щекочет глаз. Чтобы не заметил отец, я наклонил голову, тихонько освободился от него и ушел в кусты.
Я сел на край обрыва. Перед глазами ветер раскачивал ветку бузины с листьями, окаймленными желтизной, и гроздью красных ягод. Я оборвал ее и стал откусывать по одной ягодинке и выплевывать.
В порту кишела толпа. Бурным потоком переливалась она на японский пароход. Я медленно обрывал бузину. Когда на голой веточке осталось пять ягодинок, пароход загудел. На белом полотне пристани чернело лишь несколько неподвижных фигурок.
Пароход отчалил.
Вот и все.
