Мелеха зверем посмотрел на тетку Васену, но ничего не сказал. А бабушка Авдотья пожалела мужика, говоря:
— Не трогай ты его, Васена. Пускай выпьет да поест. А дурить ему не с чего, да и в такой-то день — грех. — И посмотрела на киот, где в темных рамках едва угадывались темные лики святых.
Тетка Варвара и ее муж были какими-то смиренными, благообразными, не за столом будто сидели, а в президиуме на колхозной сходке. Были взаимно вежливы, воркуя иногда, как голубки. Тетка Варвара подкладывала стеснительному мужу своему то яичко, то ватрушку и с материнской нежностью говорила:
— Ешь, папаня, ешь, касатик мой, а то совсем захмелеешь, до дому тебя не доведу.
— Ничё, ничё, маманя, — в тон ей ласково и тихо отвечал дядя Гриша. — Я ничё. Я ем, ем… Да ты, маманя, сама это самое… Не смотри на меня.
Они выглядели среди сидящих за столом взрослыми детьми. Такими они, как я потом узнал, остались до самой смерти.
Тетя Катя совсем повеселела. Ее смуглое красивое, как у отца, лицо зажглось зоревым румянцем, а серые глаза заблестели, заискрились, как звездочки. Отцу она сказала:
— Ну что, браток, теперь можно и попеть?
— Верно, сеструха! — будто только того и ждал отец и тут же, передернув, как от мороза, плечами, вдруг запел:
Он это сделал для пробы голоса, для распевки и вроде бы остался доволен, улыбнулся, подмигнул тете Кате:
— А ну, сеструха, давай споем нашу любимую.
— Да ведь, браток, они у нас почти все любимые, — тоже с улыбкой ответила тетя Катя. — Какую самую? Зачинай.
За столом произошло какое-то движение. Тетка Васена придвинулась поближе к сестре Кате, а тетка Варвара зачем-то вытерла ладонью и без того сухие губы. Бабушка Авдотья шепнула что-то дяде Роману, и тот согласно кивнул. Голубые глаза дяди Романа, казалось, стали еще голубее, а тонкое красивое лицо замерло в этаком настороженном ожидании чего-то.
Я тоже был в ожидании и смотрел, смотрел на застолье, видя всех сразу, но особенно отца и тетю Катю. Меня уж захватила та праздничная радость, что зрела во мне с самого начала вечера. Никогда, пожалуй, потом не испытывал я ничего подобного, не был столь счастлив от услышанных песен, от великолепного пения близких мне людей, от их замечательных голосов, которыми их наделила природа. Трудно теперь передать мои детские впечатления от того незабываемого вечера, но ясно одно: тогда я проникся любовью к русской песне, научился понимать и чувствовать ее — широкую и прекрасную, могучую и щедрую, как и сама душа народа, сложившего эту песню.
Отец в тот вечер был какой-то особенно красивый. Смуглое, в здоровом румянце лицо, нос с горбинкой — казацкий, волосы смолянисто-черные, тонкие прядки упали на вспотевший, с большими залысинами лоб, в зеленоватых глазах — радость. Он расстегнул ворот своей синей косоворотки, руки положил на стол — большие, жилистые руки трудовика. Обвел всех влюбленным взглядом и с улыбкой негромко запел. Он запел так, как запевал свои дорожные песни — тихим, проникновенным голосом, будто слушал себя самого. Он запел легко и свободно, совершенно ясно и четко произнося слова песни. В абсолютной тишине голос его игриво переливался, словно весенний ручеек на солнце, в нем слышалось нечто грустное и очень близкое и родное моему существу. И я уж полностью проникся светлыми чувствами любви к отцу и мысленно неотступно шел следом за ним навстречу большому и прекрасному. И мне казалось, что голосом отца звучит и мой голос, что это я пою, всей душой отдавшись пению.
Какое-то мгновение еще стояла тишина, и вдруг она разорвалась этаким неистовым, всепокоряющим отцовским:
Последние звуки еще таяли, замирали где-то под потолком, и тут же сразу отцовы сестры, бабушка Авдотья, дядя Роман в едином порыве легко подхватили песню, и песня эта, будто раздуваемое свежим ветром пламя, стала все разгораться и разгораться, набирая силу, и вот уж вспыхнула во всю свою потрясающую мощь, жаркой волной захлестнула весь мир, во мне существующий:
Женские и мужские голоса красиво переплелись в чудной гармонии, повисли в жарком воздухе под потолком, задребезжали от тесноты, зазвенели так пронзительно, что желтый язычок в лампе заплясал.
