Солнце уже село, и сумрак быстро сгущался над землей, окрашивая воду в пепельно-серый цвет. И на этой пепельно-серой полоске реки, убегающей в сумеречную даль, долго еще маячило светлое пятно парохода, на котором слабыми звездочками мерцали электрические огни.
Глаза старика устали от напряжения, но он все стоял и смотрел в сумеречную даль. Его окликнула Валентина. Устюгов очнулся от невеселых мыслей и, повернувшись, зашагал к зданию пристани. Он зашел в буфет. Девушка в белом переднике, склонившись над столиком, считала выручку. Она удивленно уставилась на подошедшего к стойке старика.
— Налей-ка, — глухим голосом сказал Устюгов и полез в карман за деньгами.
Буфетчица молча откупорила бутылку, налила чуть больше половины граненого стакана.
— Полней, — велел Устюгов.
Скрывая неловкую улыбку, девушка налила полный стакан — «стожком», подала старику бутерброд с тоненькими ломтиками сыру и сказала:
— Не много ли для вас, отец?
Старик ничего не ответил. Как-то судорожно сграбастал стакан и поднес его к губам. Глаза его смотрели отрешенно куда-то в сторону, мимо буфетчицы. И вдруг скривился и с отвращением поставил стакан на прежнее место, не расплескав водки ни капли. Положил на прилавок зеленую бумажку, повернулся и пошел прочь.
— А сдачу? — крикнула вслед ему буфетчица. — Дедушка!
Но старик уже закрыл за собою дверь. Он направился к скамейке, на которой совсем недавно спал Саша. Вот здесь, возле окна.
Устюгов остановился. И сразу в воображении его возникла эта трогательная картина: на скамейке спит Саша, на смуглых щеках его блестят от высохших слез дорожки. И тут он увидел ножичек. Тот самый ножичек, который подарил Саше Колян. Он обрадовался находке, наклонился и взял складник со скамейки. Сколько раз Саша терял подарок дружка, и потом они вместе искали его. И вот опять!.. Ах, Сашок, Сашок!..
Устюгов рассматривал ножичек, будто впервые видел его. Он вспомнил, как Саша строгал этим ножичком прутик тальника, когда они плели мордушки на берегу озера. Мальчик сидел тогда на чурбачке — сосредоточенный, увлеченный интересным занятием. Нижняя толстая губа его была деловито оттопырена, и зелено-белая стружка тальника падала на траву, на босые Сашины ножонки. Он тогда, натрудившись, уснул, и ножичек выпал у него из рук. Устюгов осторожно перенес спящего мальца на сухое сено в тени рапажа, укрыл простыней от мух. Постоял некоторое время над Сашей, глядя влюбленно в его спокойное дорогое лицо, и тихо запел, как пел когда-то вот так же сынишке своему Степке:
Потом присел перед спящим Сашей на корточки и был бесконечно счастлив, как может быть счастлив человек, которому от жизни надо совсем немного: ясный солнечный день, синее озеро без берегов, сливающееся с голубым небом, да еще маленькое живое существо — ребенок, смуглолицый малек, от любви к которому у старика заходилось сердце.
— Саша! Сашенька! Сашок!..
Устюгов стиснул в руке ножичек, повернулся и медленно побрел к выходу, не замечая удивленно смотревшей на него Валентины. Именно тогда-то Валентина и увидела слезы в глазах старика Устюгова, о которых она потом рассказывала при случае своим любопытным до всего деревенским кумушкам.
Старик шел к реке. Шел не к причалу, а мимо, левее, на высокий берег, туда, где четко, словно вырезанные из жести, темнели на сером фоне потухающего августовского неба островерхие сосенки, а над ними беззаботно и влюбленно перемигивались бледно-сиреневые звезды.
Устюгов остановился над кручей и вновь стал смотреть в ту сторону, куда пароход увез Сашу. Там ничего уж не было видно. Лишь неясным бледным пологом едва вырисовывалась река, да одиноко светились огоньки бакенов. Вокруг было тихо и пустынно. Пустынно как-то было и в душе старика. Он чувствовал себя одиноким, беспомощным и, казалось, никому больше не нужным. Жизнь будто кончилась, оборвалась, как обрывается стальной канат, отслуживший свою долгую службу. И все. И ничего больше для него уж нет. Ни тут, ни там, куда теперь он должен вернуться. Но почему, почему?..
Старый рыбак, так много повидавший на своем веку, так много переживший, на этот раз готов был разрыдаться. И он, как тогда на озере, в грозу, стиснул до боли зубы и крепко сжал кулаки.
— Сы-ын ты мо-ой, сыно-очек… — простонал и умолк.
Он закрыл глаза, и ему показалось, что родной сын Степка смотрит на него виноватыми синими глазами и что-то хочет сказать.
— Эх ты-ы! — осуждающе покачал головой старик и опять надолго умолк.
Он слышал, как терлась возле его ноги собака, верный друг — пес Негра, зовя его тихим поскуливанием назад в родную деревеньку, в отчий дом.
И стоял старик Устюгов над кручей, переживая нелегкую разлуку с маленьким Сашей, в чьих жилах, он знал, текла его, устюговская кровь.
Он стоял и думал о жизни, о детях и внуках, о своей старости и смерти. Он думал о том, зачем живет на земле человек, если потом приходится оставлять ее навсегда…
