– Опять он, – сказал Калеб, – этот мудак с севера. Кристиан с Мартином не выдержали.
Последовал громкий хлопок, и кто-то завопил. Еще кто-то зарычал. Калеб бросился туда.
– Погоди! – окликнул его я.
Но он бежал к своим.
Я стоял возле входа в ангар. Готов был кинуться следом.
Вот только Лу – она останется одна. Нельзя ее опять бросать. И снова придется объяснять, откуда у меня синяки, кровь и пластырь.
Вдруг она проснется? Вдруг тоже выйдет из ангара?
Шум усилился, крики стали громче. Участников стало больше. Я старался не прислушиваться.
Пытался не слышать ругани. Угроз. Звука рушащихся палаток, рвущейся ткани, хруста ломающихся предметов.
Это на моих друзей там нападали.
На Калеба, Мартина и Кристиана.
Мышцы напряглись. Сердце заколотилось.
Надо защитить их. Быть рядом. Я обязан им.
Мы уже дрались на одной стороне, быть с ними – моя обязанность.
И я рванул к ним.
Но тут из-за угла появилась Маргерита. Шагала она быстро, запыхавшись. И остановилась рядом со мной.
Она положила свою руку на мою. Снова дотронулась до меня.
Сперва я решил, будто она собирается удержать меня. Однако потом понял, что она боится.
– Они в моем ангаре, – сказала она, – я не могу… Находиться там нельзя.
Я взял ее за руку и потянул за собой.
Уже давно я не держал за руку никого, кроме Лу. Какая большая у Маргериты ладонь. Хотя сама она худощавая, ладонь ее заняла вдруг всю мою руку.
Мы остановились возле входа в ангар. Дыхание у нее выровнялось, но она меня не отпускала.
Не думая ни о чем, я повел ее дальше. В наш отсек. Где крепко спала Лу.
Мы сели на мою койку.
Маргерита легла навзничь.
Я лег с ней.
Она казалась исхудавшей, и теперь, прижимаясь к ней, я опять это отметил.
Я прижался к ней.
Что-то не так, думал я.
Если я это делаю, значит, со мной что-то не так.
Я ощупываю ее и ищу, чем она отличается от Анны.
Все, что делает их непохожими. Все, что делает их похожими. Со мной что-то не так.
Остановись.
Я не остановился.
Это все равно что драться.
Не думать.
Думать обо всем.
Мои пальцы прикасаются к коже. Чужое тело прижимается к моему.
Только бы это не заканчивалось.
Только бы это закончилось.
Только бы кто-нибудь прекратил это.
Звуков мы не издавали. Лу спала. Драка не стихала, но была далеко, крики становились громче и стихали.
Звуки они взяли на себя. Их звуки стали нашими.
Маргерита была худощавая и подтянутая, и лишь живот выделялся. Между пупком и лобковыми костями виднелись отметины. Растяжки.
Там, у нее внутри, кто-то жил – кто-то, кого с ней больше не было.
Я провел пальцами по растяжкам. Спросить бы, но я не стал.
Надеялся, она скажет что-нибудь.
Я погладил растяжки. И она отодвинула мою руку – в первый и единственный раз.
Помнишь, Магнус, как ты узнал, что я беременна?
Мы вернулись в Берген, зажили обычной жизнью, и так прошло несколько недель. Было лето, мы работали, вставали рано, с девяти до четырех убивали время на работе и говорили о том, что быстрей бы осень и учеба. Дома, в Рингфьордене, события тоже развивались: я почти каждый день разговаривала с папой, и он сказал, что все уже вот-вот начнется, в дело вмешались две природоохранные организации национального уровня, и на этот раз мы поднимаемся. Туда приедут из Бергена, из Осло, о Рингфьордене говорят защитники природы со всей страны.
Тем летом я подрабатывала в столовой и как-то вечером, когда возвращалась домой, впервые заметила это, поднимаясь по лестнице: грудь как-то необычно налилась, и с каждым шагом я ощущала тяжесть, чувствительность, как перед месячными, но сильнее. Кстати, когда они в последний раз у меня были – четыре недели назад, нет, пять, на прошлой неделе должны были начаться.
Я отперла дверь, в квартире тихо и темно. Не включая свет и не разуваясь, я направилась прямо в ванную.
И лишь в ванной я зажгла светильник.
Я встала перед зеркалом, задрала свитер и майку. Такой неприятной тяжести у меня прежде не бывало, грудь словно требовала поддержки, неужели теперь придется лифчик носить, ну уж нет, лифчик – это для старух и домашних клуш.
Я выглядела, как прежде, все было таким, как раньше, и тем не менее что-то изменилось. И зажав под мышками свитер, рассматривая свое залитое холодным светом отражение, я почувствовала и другие симптомы. Те, что появились несколько дней назад, – усталость, чрезмерное слюноотделение, зарождающаяся тошнота.
Я стояла перед зеркалом, зажав под мышками край свитера, светло-зеленого свитера, мои согнутые руки в зеркале походили на крылья, и я вдруг осознала, что жду ребенка, и мне сделалось так легко, мои руки – крылья, я могу взлететь, однако я сомневалась, что у меня хватит смелости.
В тот вечер мы встретились у меня, я попросила его прийти, мне хотелось остаться здесь, в моей безликой съемной комнатушке, а не в его квартире.
Магнус заметил, что я притихла, и я почти сразу же обо всем ему рассказала.
– Похоже, я беременна.
Он так обрадовался, что сперва дар речи потерял. А потом спросил, уверена ли я.
– Уверена? – переспросила я. – А уверена – это, по-твоему, как?
