Магнус рассмеялся, вскочил и подпрыгнул, потом стащил меня с кровати и так крепко обнял, что даже приподнял меня и протащил несколько шагов, но тут же опомнился.
– Прости, я и забыл, что у тебя там кто-то сидит.
– Если там вообще кто-то есть.
– Если? Так это уже точно?
– Думаю, да. У меня организм никогда таких сбоев не давал.
Он положил руку мне на живот.
– Это просто оплодотворенная клетка, – сказала я.
– Нет. Это ребенок. Наш ребенок. Как думаешь, это мальчик или девочка?
– Так далеко я не загадывала.
– Сигне!
Он снова рассмеялся – громко, непривычным и очень счастливым смехом. Потом он наклонился, поцеловал меня и потянул на кровать.
После мы лежали бок о бок, и Магнус гладил мне лоб и щеки.
– Сигне. Мне кажется, тебе надо ей позвонить.
Я повернулась к нему.
– Кому?
– Сама знаешь.
– Прямо сейчас?
– Дочерям нужны матери. Особенно когда дочь сама готовится стать матерью.
– Я пока не думаю о том, что стану матерью.
– И тем не менее ты ею станешь.
– Пока рано об этом говорить.
– Позвони ей.
– Если мне что и нужно, так это освободиться от собственного детства. – Я уткнулась носом ему в плечо.
– Делать вид, будто его не было, – начал Магнус, – не значит освободиться от него.
Он осторожно высвободил руку и попытался поймать мой взгляд.
– Я не стану ей звонить, – сказала я.
– Ты росла семье, где царила вражда, но это вовсе не означает, что тебе тоже надо враждовать, – сказал он.
– Ты чего, психолог?
– Я твой жених.
– Но ты считаешь, будто мне пора к психологу.
– Не знаю… Возможно. А сама-то ты как думаешь?
– У меня нет времени на психоанализ.
– Сигне, я же не отправляю тебя к психологу – просто позвони домой…
– Два раза в неделю по три часа лежать на кушетке… У меня нет времени. И денег. К тому же я больше доверяю бихевиористам. Я как крыса. Я усвоила, что от общения с мамой одно расстройство. Вывод: надо держаться от нее подальше.
– Ты не крыса.
– Она – решетка под током. Когда я касаюсь ее, меня бьет током. И хватит из себя Скиннера строить.
– Никого я из себя не строю.
– Зато так и норовишь вернуть меня в лабораторию.
Я вывернулась, легла на спину и уставилась в потолок – облупившийся, пожелтевший от сигаретного дыма и ветхости.
– Надо бы покрасить, – сказала я.
– Что?
– Потолок.
– Зачем?
– А зачем обычно потолок красят?
– Не уводи разговор.
– Вопрос закрыт. Причем для себя я его закрыла много лет назад.
– Ты что, потратишься на то, чтобы красить эту убогую каморку?
– Хозяин наверняка возместит.
– Но мы же не станем тут жить?
– Почему? Это дешево.
Магнус рассмеялся.
– Со временем здесь станет тесновато.
– Пока еще у меня внутри всего лишь оплодотворенная яйцеклетка.
Я снова повернулась к нему, но замерла… Хватит, Сигне, ты же знаешь, чего он хочет, и он тебя любит, зачем ты дергаешь его, чего прицепилась?
Я тихо засмеялась, показывая, что это шутка, и обняла его.
Но он меня обнимать не спешил.
– Пожалуйста, называй его как-нибудь иначе, – сказал он.
– Ладно.
– Ладно.
– Прости.
– И хорошо бы тебе позвонить Ирис.
– Лучше я буду на кушетке у психотерапевта по шесть часов в неделю лежать.
– Позвонить домой дешевле.
– Я пока не хочу никому говорить. Ни ей, ни папе, ни твоим родителям.
– А я бы рассказал.
– Давай не сейчас. Пожалуйста. Мы ведь даже не знаем, как оно все дальше будет.
– Хорошо. Подождем. Но ты все равно позвони ей.
– Подумаю.
– Вот и подумай. Я просто хочу, чтобы, когда ребенок родится, все было хорошо.
– Ладно, подумаю.
Однако позвонить я не успела – вскоре папа вызвал нас обратно в Рингфьорден, потому что все началось.
Комнаты в его крохотном домике у пристани, прежде казавшиеся такими тесными, сейчас словно выросли: повсюду были люди, дом наполнили громкие голоса, какая-то женщина готовила в двух гигантских котлах овощное рагу, а на полу освободили место для плакатов и баннеров.
Папа отрастил бороду и от этого выглядел моложе, походил на многих съехавшихся сюда мужчин. Он представил меня всем, но дольше всего говорил о Ларсе – папином ровеснике, но с бородой длиннее. Он, по всей видимости, руководил этой акцией протеста. И все они говорили и говорили, особенно Ларс, особенно папа, быстро, как умеют только уроженцы Осло, папа сгорал от нетерпения, борьба только началась, и у нас мощнейшее оружие, папа говорил о Ганди, о мирных методах, об их силе – индийская модель, пассивное противостояние, гражданский протест, завязанный на религиозном принципе ахимсы.
– Не причинять вреда. Ненасилие… Только так можно продвинуться вперед, – говорил папа, – и совсем скоро взгляды Европы будут прикованы к Норвегии. К водопаду Две Сестры, к Эйдесдалену.
