Я бегом выскочил из кабинета, промчался по коридору и так же на скорости достиг стоянки. Охранник провожал меня удивленным взглядом, а я понесся, превышая скорость, повернул в запрещенном месте и даже проскочил на красный свет. Прикроют, если чего, у нас права никогда не отберут, через двадцать минут бешеной гонки я остановился перед зданием Центра Крионики.
Насчет гребаной страны — это он со зла, на самом деле перебои с электричеством случаются во всех странах, не только здесь, в США, самое грандиозное было совсем недавно, когда восемь часов две трети страны жили без электричества, миллионы оказались заперты в подземках метро, в лифтах, на подъемниках…
К счастью, все окончилось благополучно, да и трудно там навредить: все системы продублированы, имеются собственные мощности. Однако реакция Макгрегора показательна. Почти у каждого из верхнего эшелона там родители, у кого-то жена… Да и для каждого уже припасена индивидуальная камера.
Я прошелся вдоль камер с крионированными, постращал бледного управляющего санкциями, он клялся, что произошел исключительнейший случай, что я и сам вижу, я кивнул милостиво и отбыл.
По дороге просмотрел новости, снова на передних полосах глупость видного ученого, прогнозирует, что через сто тысяч лет человек будет двухметрового роста и сможет жить сто пятьдесят лет.
В кабинете Макгрегора все еще Штейн, Вульф и Кольвиц, уже знают, что с крионикой норм, но на всякий случай там еще больше подзатянут гайки и усилят бдительность. Я с ходу рассказал про ученого идиота, простых вещей не понимает, все трое слушали с интересом, переглядывались, а Вульф не выдержал и хохотнул, но оборвал себя и сказал виновато:
— Простите, Юджин, продолжайте. Это очень интересно. Жаль, Гадеса сейчас нет, он бы тоже послушал с удовольствием.
Я спросил настороженно:
— Гадес при чем?
Все улыбались, а Штейн, из них самый мягкий и терпеливый, сказал почти ласково:
— Дорогой Юджин, Гадес отвечает за эту линию умонастроения общества. Ему было бы интересно, как воспринимает ее та часть, которая… не самая тупая. Ему пришлось бы в чем-то подкорректировать.
— В смысле?
— В смысле, — сказал Штейн уже в лоб, раз до меня не доходит, — чтобы и вы поверили. А то такие вот умники и разрушают тщательно сконструированную легенду! Призванную обеспечивать стабильность и спокойствие в обществе. Вся стабильность покоится на нескольких легендах, самая известная выражена в форме религий. А вы из тех разрушителей, что ввергают общество в волнения, революции и кровопролитие… К счастью, наша организация вас выловила вовремя. Теперь работаете не на разрушение, а на укрепление.
Они смотрели и улыбались, как всезнающие боги. Я спросил жалким голосом:
— А что… с этим прогнозом? Если вы знали, что он ложный… зачем его было запускать в общество?
Вульф и Штейн переглянулись и, потеряв интерес, ушли с разрешения Макгрегора. Кольвиц демонстративно зевнул и, достав наладонник, начал тыкать пальцем в сенсорный экран.
Макгрегор поморщился, в глазах укоризна, но не в мой адрес, как я понял с облегчением, сказал неожиданно терпеливо и мягко, но мне послышалась в его мягком голосе жалость:
— Юджин, один блестящий и популярный, хоть не очень умный поэт однажды написал поистине гениальные строки: «Если к правде святой мир дорогу найти не умеет, честь безумцу, который навеет человечеству сон золотой!» Это не совсем то, но как отдаленная аналогия, гм… наверное, подходит. Пусть люди живут спокойно и думают, что все великие перемены где-то в далеком будущем. И не болезненными сдвигами и переломами в жизни, а медленно, постепенно и плавно. Если всем сказать, что уже лет через тридцать-сорок наступит сингулярность и начнется Великий Отсев, аналог Страшного суда… что начнется? А нам не нужны никакие подвижки в обществе. Нам нужно, чтобы уровень мировой экономики неуклонно рос. До наступления сингулярности.
Я пробормотал ошеломленно:
— Мы их дурим и… в этом?
— Для их же блага, — ответил Макгрегор хмуро. — Вы же не рискнули бы заявить, скажем, в Лондоне или Париже лет триста назад, что бога нет?.. Возмущенная таким богохульством толпа разорвала бы на месте, даже для костра бы не осталось. Главное же, пусть работают, а не устраивают митинги с требованиями, чтобы в сингулярность войти всем-всем. Это мы понимаем, что политкорректность была необходима на определенном этапе, но она себя уже сейчас почти изжила, скоро ее отбросим, как раньше отбросили феодальную систему отношений, кастовую, сословную и прочие-прочие, однако для общества пусть пока существует…
— Будем ломать постепенно?
Он мягко улыбнулся.
— Да вообще не будем ломать.
Он больше ничего не сказал, это я ломал весь день голову: если политкорректность устарела, то почему не будем ломать вообще?
Снова меня кольнула странность, что Макгрегор, мудрейший человек, так бездумно отмахивается от идей окончательного решения некоторых острых проблем, да и вообще от разных вариантов занять простой народ, так сказать, капитально. Я бы сказал, что это недооценка моих предложений, если бы это был не Макгрегор.
