— Знака, любого, какого угодно знака, что тебе не все равно, что со мной, — сказала она. — У тебя было четырнадцать лет, но ты так и не удосужился — ни телефонного звонка, ни даже открытки. И вот пожалуйста, явился, не запылился. И чего тебе надо? Да постели тебе опять надо.
— То есть, мы могли бы тогда остаться любовниками? — спросил я в изумлении.
— Любовниками! Любовниками! — резко передразнила она.
На это раз эхо ее насмешек звучало под куполом как крики дерущихся дроздов.
— В любящих мужчинах у Мэрили Кемп недостатка никогда не было, — сказала она. — Отец меня так любил, что избивал каждый день. Игроки школьной футбольной команды меня так любили, что насиловали всю ночь после выпускного. Помощник режиссера в варьете Зигфильда меня так любил, что потребовал, чтобы я присоединилась к выводку его шлюх — иначе он выгонит меня и подстроит, чтобы мне плеснули в лицо кислотой. Дэн Грегори меня так любил, что спихнул вниз по лестнице, за то, что я послала тебе дорогих художественных материалов.
— Что?!
Тут она рассказала мне, как на самом деле получилось, что я стал подмастерьем у Дэна Грегори.
Я был ошеломлен.
— Но… Но ведь ему же понравились мои рисунки? — заикаясь, пробормотал я.
— Нет, — сказала она.
— Это был первый раз, когда я по твоей милости получила жестокую трепку, — сказала она. — Второй раз был после того, как мы побывали в постели, и с тех пор я о тебе ничего не слышала. А теперь давай поговорим о том, сколько всего прекрасного ты мне подарил в этой жизни
— Мне никогда еще не было так стыдно, как сейчас.
— Ладно, я сама скажу тебе, что ты мне подарил. Блаженные, бездумные, прекрасные прогулки по городу.
— Да, их я помню.
— Ты шаркал ногами по ковру, а потом разряжал электричество, дотронувшись до моей шеи в самый неожиданный момент.
— Да.
— И еще мы вели себя иногда, как непослушные дети.
— Когда оказались в постели, — сказал я.
Она снова взорвалась.
— Да нет же! Нет! Нет! Идиот! Ты полный идиот! — закричала она. — Музей современного искусства!
— Так ты, значит, потерял на войне глаз, — сказала она.
— Как и Фред Джонс.
— Как и Лукреция, и Мария.
— Это кто?
— Моя кухарка и та женщина, которая встретила тебя у двери.
— И много ли медалей ты завоевал? — спросила она.
По правде сказать, с этим у меня было неплохо. Я был награжден Бронзовой Звездой с дубовым венком[77] и Пурпурным Сердцем[78] за мой глаз, а мой взвод был отмечен почетной грамотой от президента. Кроме того, у меня имелись Медаль Солдата, медаль за безупречную службу и памятный знак за участие в европейско-африканско- ближневосточной кампании с семью звездами — по числу сражений.
Больше всего я гордился Медалью Солдата, которой обычно награждается боец, спасший жизнь другому бойцу вне зоны боевых действий. В 1941 году я преподавал курс по маскировке будущим офицерам на базе в Форт-Беннинг, в штате Джорджия. Я увидел, что казарма горит, вызвал пожарную бригаду, а сам вбежал внутрь, дважды, презрев опасность для собственной жизни, и вытащил оттуда двоих боевых товарищей, потерявших сознание.
Там внутри находились только эти двое, а не должно было находиться никого. Они напились и случайно устроили пожар, за что и получили по два года каторги и по увольнению с лишением прав, привилегий и заработанных денег.
Так вот, что касается медалей: я сказал Мэрили, что мне не на что жаловаться.
Кстати, Терри Китчен страшно завидовал моей Медали Солдата. Сам он получил Серебряную Звезду[79], но считал, что Медаль Солдата ее в десять раз почетней.
— Когда я вижу мужчину с медалью, — сказала Мэрили, — мне хочется обнять его, заплакать и повторять: «Бедненький, через что же тебе пришлось пройти — и все ради того, чтобы жена и дети могли спать спокойно!».
Она рассказала мне, что ее иногда подмывало подойти к Муссолини, у которого орденов было так много, что они покрывали его мундир с обеих сторон от воротника и до ремня, и спросить у него: «Неужели после всего, через что вам пришлось пройти, от вас что-то еще осталось?».
Тут она припомнила мне то злосчастное выражение, которое я употребил во время телефонного разговора:
— Ты, кажется, сказал, что всю войну вычесывал из волос сучек?
Я ответил, что очень жалею, что так сказал. Это была правда.
— Никогда раньше не встречала этого выражения, — сказала она. — Мне пришлось догадываться, в чем его смысл.
— Выбрось из головы.
— Хочешь, скажу, как я его поняла? Я поняла так, что везде, где бы ты ни оказался, находились женщины, согласные на все ради пропитания или безопасности — для себя, для детей, для стариков, поскольку все мужчины или ушли, или умерли. Тепло или холодно?
— Ох, боже мой, боже мой.
— Что с тобой, Рабо?
— Ты попала в самую точку, — сказал я.
— Для этого особого ума не потребовалось, — сказала она. — Весь смысл войны именно в том, чтобы поставить всех женщин, где бы они ни были, в это положение. Воюют всегда мужчины против женщин. Мужчины только делают вид, что дерутся между собой.
— Знаешь, они его иногда делают очень убедительно.
