Мэрили услышала о Перл-Харборе из выпуска новостей по радио. Ведущий также упомянул о приблизительно семи тысячах американцев, проживавших в Италии. Американское посольство, еще не закрывшееся и еще формально в состоянии мира с Италией, заявило, что разрабатывает план по предоставлению транспорта для репатриации, с целью перевезти домой как можно больше сограждан как можно скорее. Правительство Италии отмечало, что предпримет все усилия, чтобы способствовать их отправке, хотя для массового исхода, конечно же, нет никаких причин, ведь Италию и США связывают узы как кровные, так и исторические, и было бы ошибкой разрывать их в угоду евреям, коммунистам и прогнившей Британской империи.
Служанка пришла к Мэрили с более прозаическими новостями — что какой-то работяга хочет поговорить с ней о возможных протечках газа в спальне в связи с износом труб в стенах. Он был одет в комбинезон и держал в руках ящик с инструментами. Он выстукивал стены, принюхивался и бормотал себе под нос по-итальянски. Затем, убедившись, что они остались вдвоем и так и не повернувшись к ней лицом, он негромко заговорил на чистейшем английском с чикагским акцентом.
Он сказал ей, что представляет Военный Отдел — так называлось тогда Министерство Обороны. Отдельной организации, занимающейся шпионажем, у нас еще не было. Он сказал, что понятия не имеет о ее взглядах на демократию и фашизм, но что по долгу службы он обращается к ней с просьбой остаться, на благо своей родины, в Италии и продолжать использовать свое обаяние в правительственных кругах, близких к Муссолини.
По ее собственному признанию, Мэрили в тот момент впервые в жизни задумалась о фашизме и демократии. Демократия казалась привлекательнее.
— И зачем же это мне оставаться здесь и делать все это? — спросила она.
— Рано или поздно вы можете случайно услышать что-нибудь чрезвычайно для нас интересное, — ответил он. — Рано или поздно, хотя возможно, что и никогда, вашей стране может от вас что-то понадобиться.
Она сказала, что у нее родилось чувство, будто весь мир неожиданно сошел с ума.
На это он заметил, что ничего неожиданного тут не видит, и что миру давно уже место или в сумасшедшем доме, или в тюрьме.
Тогда в качестве примера неожиданного помешательства окружающего мира она рассказала ему о приказе Муссолини, согласно которому его министр культуры обязан был на ней жениться.
По словам Мэрили, вот какой ответ она получила:
— Если в вас сохранилась хотя бы одна молекула любви к Америке, вы примете это предложение.[80]
Вот так и вышло, что дочь шахтера стала контессой Портомаджоре.
Мэрили так и не узнала почти до самого конца войны, что ее муж был агентом британской разведки. Она тоже считала его безвольным шутом, и прощала ему это — ведь он обеспечил ей такую беззаботную жизнь и так хорошо к ней относился.
— Его слова, обращенные ко мне, были неизменно остроумными, добрыми, заботливыми. Ему нравилось быть со мной. Мы обожали танцевать вместе — просто танцевать и танцевать, — сказала она.
Вот вам и еще одна женщина в моей жизни, помешавшаяся на танцах, согласная танцевать с кем угодно, лишь бы партнер в этом понимал.
— С Дэном Грегори ты никогда не танцевала.
— Он не хотел. И ты тоже не хотел.
— Я не мог. Никогда не умел этого делать.
— Достаточно захотеть, и сумеешь, — сказала она.
Когда она узнала, что ее муж был британским шпионом, ее это никак не тронуло.
— У него висели разные мундиры, каждый для своего случая, но мне было все равно, какой в них во всех был смысл. Все они были покрыты какими-то значками, значение которых меня совершенно не интересовало. Я никогда не спрашивала: «Бруно, а за что ты получил эту медаль? Зачем тут на рукаве вышит орел? Что это за кресты на воротнике?». И его признание, что он шпионит в пользу англичан — это были тоже всего лишь милитаристические побрякушки. Ни ко мне, ни к нему это не имело никакого отношения.
Она сказала, что, получив известие о его расстреле, она ожидала обнаружить в себе какую-то зияющую пустоту, но пустоты не было. Тут-то она и поняла, что на самом деле ее неизменным спутником и другом был не он, а все итальянцы сразу.
— Они с такой любовью относились ко мне, где бы я с ними ни встречалась, и я любила их в ответ, Рабо, и мне было совершенно наплевать, какие на них навешены побрякушки!
— Здесь мой дом, Рабо, — сказала она. — И если бы не помешательство Дэна Грегори, я никогда бы здесь не оказалась. В голове армянина из Москвы не хватало винтика, и благодаря этому я нашла свой дом, свой дом, Рабо.
— А теперь ты расскажи мне, чем были заняты
— Знаешь, я почему-то кажусь себе умопомрачительно неинтересным.
— Ну, полно, полно. Ты ведь успел потерять глаз, жениться, дважды воспроизвести себя, и к тому же снова заняться живописью. Жизнь просто ломится от событий!
Я отметил про себя, что некоторые события моей жизни — впрочем, с того восхитительного дня Святого Патрика их было очень немного — действительно наполняют меня радостью и гордостью.
