– Значит, он показался вам жизнерадостным, не так ли?
– Да! – ответил я. – Я уверен, что в эти минуты он не думал о смерти. У него, очевидно, не было никакого предчувствия…
Профессор откинулся на спинку стула, заскрипевшего под его тяжестью.
– Значит, случайность?. – Теперь в его голосе звучало явное облегчение – то внутреннее облегчение, испытать которое я напрасно мечтал уже несколько месяцев.
– Нет, не случайность! – ответил я.
Он снова впился в меня своими светлыми глазами.
– Что вы хотите этим сказать?
– Только то, что это произошло не случайно. На всех нас лежит вина за его смерть… В том числе и на мне…
Прежде всего потому, что мы были невнимательны к нему.
Профессор вдруг сник, лицо его посерело.
– Да, вы правы, – с усилием проговорил он. – Мы действительно его убили. Все, включая его мать и отца, дружными усилиями. А больше всех, наверно, виноват я…
потому что я один понимал, что он собой представляет.
И хотя ему явно было тяжело говорить об этом, он обстоятельно рассказал мне об их последнем лете.
– Конечно, вы меня спросите, почему мы не перевели
Валентина в другую школу. Почему мы этого не сделали, хотя я был глубоко убежден, что это надо было сделать.
Безусловно, тут неблаговидную роль сыграл его отец. Но не это главное, не это! В конце концов он не понимал, что делает. А я понимал. Тогда почему же я этого не сделал? Не знаю, не могу ответить. Нет, могу. Все это происходит от того, что мы живем лениво, вяло. Живем, не пытаясь хоть сколько-нибудь поглубже себя понять. И других тоже. Ну хотя бы себя, ведь должны же мы отвечать за свои поступки…
– Да, мы не отдаем себе отчета в своих поступках! –
согласился я с горечью.
– Вот именно! – живо откликнулся он. – В лучшем случае мы понимаем их практическое значение, но не глубинный смысл. Позволяем повседневности увлечь себя, плывем по течению, не поднимаясь над поверхностью, перестаем отличать главное от неглавного, забываем о критериях, теряем чувство ответственности. И думаем, что все как-то устроится, исправится без нашего участия…
Он замолчал. У меня тоже не было никакого желания говорить. Он был прав, я давно это понял. И когда понял, вся эстетика Гегеля стала казаться мне стогом сгнившего сена.
– Значит, вы считаете… – начал я нерешительно.
– Да, считаю! – резко прервал он меня. – Теперь, конечно… Мы виделись с Валентином еще несколько раз, и я бы мог о чем-то догадаться. Он очень переменился. В положительную сторону… Но видимо, я не учитывал чего-то.
Каких-то мелочей, как мне представлялось… А они, по всей вероятности, были, не знаю уж какое слово подобрать, самыми решающими, что ли.
14
Со стороны действительно казалось, что ничего особенного не происходит. Просто Валентину случайно попался в руки фантастический роман Беляева «Человек-амфибия». Я прочитал книгу, сыгравшую такую исключительную роль в его жизни. Довольно, по-моему, слабую и примитивную. Так это или не так, не знаю, но, в сущности, сам по себе роман не имеет никакого значения.
Книги, как я уже говорил, были только толчком для фантазии мальчика.
Вот в нескольких словах содержание романа. Аргентинскому ученому удалось оперативным путем пересадить ребенку жабры. Ихтиандр вырос и превратился в человека-рыбу, живущего в основном в океане. Он не мог долго дышать легкими, на суше у него начинали болеть жабры, и все его попытки жить среди людей заканчивались почти трагически. В страшном мире грохота и зловония, человеческой алчности и каннибальских нравов ему не было места. И он снова вернулся в океан к добрым, кротким рыбам и безобидным, веселым дельфинам.
Я старался разобраться, что нашел Валентин в этой книге, что он почерпнул из нее и что придумал сам.
Описанный в ней странный мир тишины и призрачного света был ему близок и понятен после лета, проведенного на море. Раздумывая над книгой, я сам погружался в этот чудный мир, начинал смотреть на окружающее его глазами. И представлял себе уже не Ихтиандра, а Валентина то в полупрозрачной водной толще, то на отмели. Я видел, как он сидит среди коралловых рифов, окруженный, словно в сказке, желтыми и голубыми рыбами. Рядом с ним его лучший, самый верный друг дельфин Лидинг. Они до изнеможения резвятся в воде среди подслеповатых доверчивых рыб, не боящихся своего подводного брата. Он подолгу плавает по спокойному океану на спине Лидинга, они вместе с ним погружаются в темные морские глубины, чтобы выскочить затем на яркий свет. Наконец Лидинг, усталый, отвозит его в подводную пещеру, где он всегда прячется от людей, когда ему грозит опасность с их стороны.
Да, от людей происходят все его беды – от людей, которых он не понимает и боится. И они тоже не понимают его и считают уродом и чудовищем. И Гуттиэре его не понимает. Я представлял себе, как он подносит ей громадную жемчужину, самую красивую их тех, что он нашел на дне. Гуттиэре не в силах оторваться от нее и взглянуть на него – не на Ихтиандра, а на Валентина. Огорченный, он
