Синие ночи полностью

Обычное имя: Дэвид, Билл, Стив?

Вышито на нагрудном кармане справа?

Темно-синяя бейсболка с надписью Gulf?

С тех пор как ей стало пять, он перестал ей сниться?

По сей день слышу: «Возраст — от пятидесяти до пятидесяти девяти, где-то так». На этой фразе я поняла, что мой страх перед «сломатым человеком» столь же реален, как страх Кинтаны.

К вопросу о страхе.

Приступая к работе над этой книгой, я полагала, что буду писать о детях — о том, какими они вырастают, и о том, какими нам бы хотелось, чтобы они вырастали; о том, как мы оказываемся в зависимости от их зависимости от нас; о том, как всячески способствуем тому, чтобы они подольше не взрослели; о том, что знаем о своих детях меньше, чем даже самые мимолетные из их знакомых; о том, как и мы остаемся для наших детей тайной за семью печатями.

О том, в частности, как мы пишем романы, только чтобы «показать» их друг другу.

О том, что мы столько друг в друга вкладываем, что перестаем видеть за деревьями лес.

О том, что ни мы ни они ни на минуту не позволяем себе задуматься о смерти, болезни и даже старении друг друга.

С каждой написанной страницей мне становилось очевиднее, что писать все-таки следует не о детях, во всяком случае, не только о них, не о детях как таковых, а именно вот об этом нашем категорическом нежелании хотя бы задуматься над неизбежностью старения, болезни, смерти.

Нежелании задуматься, неспособности признать.

О страхе.

Исписав еще несколько страниц, я поняла, что, в сущности, это не две темы, а одна.

Все мы смертны, и наши дети не исключение.

Привет, Кинтана. Сейчас я запру тебя в гараже.

С тех пор как мне стало пять, он перестал мне сниться.

С ее появлением не было минуты, чтобы я чего-нибудь не боялась.

Я боялась бассейнов, высоковольтных проводов, щели под раковиной, аспирина в аптечке, «сломатого человека». Я боялась гремучих змей, водоворотов, оползней, незнакомцев за дверью, беспричинно подскочившей температуры, лифтов без лифтеров и пустых гостиничных коридоров. Источник страха понятен — любая грозившая ей опасность. Вопрос: если бы мы лучше понимали наших детей, а наши дети — нас, пропал бы страх? И если бы пропал, то пропал бы у нас обеих или у меня одной?

Она родилась в первый час третьего мартовского дня 1966 года в больнице Св. Иоанна в Санта-Монике. Мы тогда жили в городке Португез-Бенд, милях в сорока к югу от Санта-Моники, и узнали, что можем ее удочерить в тот же день, третьего марта, от Блейка Уотсона — акушера, принимавшего роды, который позвонил вечером. Я была в душе и разрыдалась, когда Джон заглянул в ванную, чтобы передать мне слова Блейка Уотсона. «У меня тут красавица родилась в больнице Святого Иоанна, — сказал Джону Блейк. — Звоню уточнить, возьмете ли вы ее?» Он также сказал, что мать девочки приехала из Тусона и прожила всю беременность у калифорнийских родственников. Час спустя мы заглядывали в окно палаты родильного отделения больницы Св. Иоанна, любуясь новорожденной со жгучими черными волосами и личиком, показавшимся мне похожим на бутон розы. На полоске бумаги в идентификационном браслете у нее на запястье вместо имени было выведено две буквы — «Н. И.», что означало «нет информации» — стандартный ответ больничной администрации на любые вопросы об оставленных матерями младенцах. Кто-то из нянечек повязал в ее жгучие черные волосы розовый бант. Впоследствии, следуя модной тогда теории, рекомендовавшей родителям объяснять приемным детям, почему они «выбрали» именно их, Джон сочинил для Кинтаны историю о том, как мы с ним пришли в родильный дом «выбирать» себе дочку. «Нам не эту дайте, — якобы обратился он к медсестре (история всегда разыгрывалась им в лицах). — Нам вон ту. Которая с бантом».

— А покажи, как ты попросил «не эту», — включалась в игру Кинтана, и мы радовались тому, как мудро мы поступили, решив ей обо всем рассказать. Сегодня далеко не все специалисты по усыновлению считают, что детям следует говорить о том, как их «выбрали», но в 1966-м правильность такого подхода никто не решался оспаривать. — Ну пожа-а-алуйста… Покажи, как ты попросил ту, которая с бантом.

И спустя какое-то время: «А покажи, как ты говорил по телефону с доктором Уотсоном». В рассказе Джона Блейк Уотсон успел приобрести мифический статус.

И потом: «А покажи, как ты заглянул к маме в душ».

Даже душ стал частью истории о том, как мы ее «выбирали».

3 марта 1966 года.