– О да, мы зануды, – Науэль со все большим раздражением постукивал пальцами по приборной доске. – Просыпаться в луже своей и чужой блевотины – вот это весело. Когда кто-то при тебе загнулся от передоза – вот что забавно. Когда ты готов за сотку трахнуться с любым – это настоящая жизнь. Когда очень хочется уколоться, но уже некуда, так засраны вены – тогда уже не скучно. И совсем круто, когда в твоем потасканном теле болит то одно, то другое, и ни одно обезболивающее на тебя не действует, потому ты гребаный наркоша!
– Папаша, не будь пафосен, – плюнула Джевел.
Науэль ударил по тормозам. Он выглядел очень спокойным, как всегда, когда пребывал в настоящем бешенстве.
– Похоже, настало время поговорить с тобой об
– Никуда я с тобой не пойду!
– Это ты так думаешь.
Когда Науэль вышел и одним мощным рывком выдернул Джевел из машины, я приказала себе не вмешиваться. Волосы Джевел тянулись по земле, как мятая темная ткань, собирая на себя мусор, пока Науэль волок ее за ноги.
– Спаси меня от этого психа! – закричала Джевел с неподдельным ужасом.
– Нет уж, – дрожащими руками я достала из бардачка сигареты Науэля. – Мне надоело улыбаться и повторять: «Давайте все успокоимся». Я буду сидеть здесь и курить, хоть вы убивайте друг друга.
Выкрики Джевел превратились в один протяжный вопль. Я зажала сигарету в зубах и резюмировала: что бы там ни творилось, курить это все-таки кайф. Ухватив за руку, Науэль поднял Джевел и, размахнувшись как следует, звонко съездил ей по щеке.
– Я же девушка!
– А я, как старый пидорас, вне гендерных стереотипов! Будешь орать, не так врежу!
Джевел сдалась и своими ногами побрела в темноту, дальше.
Я успела медленно-расслабленно скурить семь сигарет, когда вернулась Джевел и тихо, как мышь, скользнула на свое место. Науэль не возвращался. Гадая, не прикончила ли его Джевел в отчаянной самозащите, я пошла искать. Нашла на полянке среди хрупких голых кустарников. Науэль сидел на поваленной сосенке: неустойчивое положение, неловко согнутые ноги.
– О чем ты говорил с Джевел? Она выглядит совершенно убитой.
– Так, придумал ей несколько историй на тему, что случается с непослушными мальчиками и девочками на улице.
– Придумал?
– Допустим, вспомнил.
Я предложила ему сигареты и зажигалку (он взял) и присела рядом.
– С тобой случалось много неприятностей?
– Думаю, я заслуживал каждой. И она, наверное, тоже заслужила. Вот только я смотрю на нее, и у меня от злости стучат зубы. Как она может быть такой неосторожной, нетерпеливой, тупой? Даже я был лучше.
Я улыбнулась.
– Ладно, – махнул Науэль рукой. – Я был в десять раз хуже. Сейчас сам не понимаю – как я мог двигаться в гибельном направлении столь уверенно и слепо?
– Ты был очень молод.
– А их миллионы, очень молодых. Значит ли это, что они так и будут мчаться по встречной, если только кто-то не развернет их правильно? – Науэль выдохнул вниз тонкую струйку дыма. – Не понимаю, почему я начал думать об этом. Какое мне дело? Почему вещи, которые раньше даже не задевали, теперь режут? Почему меня тревожит, что кто-то повторит мои ошибки? Почему я боюсь, что мои фильмы и фотографии могут сбить кого-то с пути? Я всегда был бесчувственен, как в броне. Я хочу таким оставаться. Мне ни к чему ответственность.
– Это нормально. Ты меняешься с возрастом. Трудно в двадцать шесть быть таким же эгоистичным, как в шестнадцать.
– Не напоминай мне о возрасте. Я как бабочка осенью.
– Глупость какая.
– Это правда. Все, что у меня есть – это лицо и тело.
– Ты отлично выглядишь.
– С каждым годом мне сложнее делать вид, что все в порядке. У меня постоянно что-нибудь болит. То темнеет в глазах, то голова кружится. Мне не хватает энергии, и я чувствую себя разбитым. Я как проститутка, которая начинает снижать цену. Я не хочу превратиться в кого-то вроде моего отца, – пробормотал он самому себе. – Я лучше умру.
– Ты не станешь таким, как он. Ты умнее. Ты найдешь свой путь.
– Какой свой путь? Да я будто паровоз, не способный сойти с рельсов. Всю жизнь я – не я. Единственное, что я могу сделать – это взорвать себя, – Науэль достал что-то из кармана: стеклянную трубку, заполненную серебристо-голубым порошком. – Это дал мне Дьобулус. Использовать только в безнадежном случае, сказал он. Это не спасение, это – месть. Если вскрыть колбу, поступление воздуха запустит процесс, и взрыв уничтожит все в радиусе двадцати метров. Мгновенно. Никто не сможет убежать.
– Ты таскаешь такую вещь в кармане? Ужасная штука.
– Это небьющееся стекло. Раньше времени взрыва не будет.
Мы вернулись в машину и продолжили уверенное движение не пойми куда незнамо зачем. Джевел все еще была непривычно тихой.
– Как ты можешь жить после такого? – в зеркале отразились ее большие испуганные глаза.
– Если не можешь встать, отползаешь прочь. Потом становится лучше. Не хочу обсуждать это при Анне.
Снова повисло молчание. Я закрыла глаза и постаралась расслабиться, чувствуя, как никотин все еще блуждает в крови. Науэль вставил кассету в проигрыватель.
– Обожаю Мэдд, – сказала Джевел.
