Я пронаблюдала, как он идет по автозаправке, светловолосый, высокий, хрупкий и длинноногий, и подобрела к нему еще чуть-чуть. На красивых людей сложно сердиться. Это отвратительно и несправедливо, но это правда. Чтобы подогреть свое недовольство, я попыталась вспомнить черные холодные часы, что провела возле столба, дрожа и впустую ожидая Науэля. Но теперь, когда Науэль был все время рядом со мной, невзгоды прошлого выцвели и растеряли весь смысл, как листы старой газеты.
Науэль привел облаченного в оранжевый жилет паренька, пальцем указал ему на нашу машину и снова пропал из виду. Во время заправки невыносимо запахло бензином. Через пятнадцать минут Науэль занял свое место в машине, на этот раз с двумя пластиковыми стаканчиками кофе и пакетом, подвешенным на запястье. Сигареты он мне купил, но не те.
– Это детский вариант? Я не курю легкие. И ароматизированные.
– Сегодня куришь, – отъезжая от заправки, возразил Науэль твердо, но с примирительной интонацией.
Припарковав машину на обочине, он достал из пакета упаковку пончиков и бутылку квази-йогурта – из тех, что хранятся по три года.
– Это лучшее из того, что там было. На остальное и вовсе страшно смотреть, – он как будто бы снова оправдывался. Значит, чувствовал себя виноватым? Хм…
– Я не буду есть еду, купленную на грязные деньги, – заявила я, и у Науэля глаза полезли на лоб.
– Грязные деньги? Аннаделла, ты пересмотрела сериалов про мафию. Деньги не бывают грязными. Если только в буквальном смысле.
– Ну-ну. У меня другое мнение, – я скрестила руки и враждебно посмотрела на покупки, которые Науэль сложил мне на колени. – Я не буду это есть.
– Твой живот урчит громче мотора.
– Я скорее умру от голода, чем предам свои принципы, – опрометчиво заявила я, и Науэля перекосило.
– Осторожнее с бессмысленным пафосом. От сигарет ты тем не менее отказываться не стала.
– Сигареты ты мне должен. Ты же выбросил мои.
На самом деле просто мое желание курить превосходило голод, и Науэль это прекрасно понимал.
– Если так называемые «грязные» деньги тебя не устраивают, вычтем плату за твой обед из той сотни, что у нас оставалась до посещения моей щедрой подружки.
Мой желудок предательски сжался, вынуждая сдаться. Я надкусила пончик, пытаясь не демонстрировать голодную жадность, и во рту расплылась вишневая сладость. Рассматривая белое тесто с вытекающим красным сиропом, я вспомнила, как однажды в клубе Науэль укусил за губу парня, подошедшего его поцеловать («Маленькое предупреждение, мой сладкий: если у тебя есть ко мне претензии, впредь высказывай их мне в лицо»). Науэль мстителен. Черта характера, способная довести до беды.
Науэль надорвал пакет кукурузных хлопьев. «Как чудесно в его рационе сочетаются таблетки и сладости», – подумала я и, быстро расправившись со вторым пончиком, отодвинула от себя йогурт, решив, что свою сотню уже проела. Было бы эффектнее выкинуть йогурт в окно, но совесть не позволяла мне мусорить, а экономность – выбрасывать годную еду.
– Слушай, бензобак-то мы залили на грязные деньги. Как ты теперь поступишь?
Я сама улавливала всю абсурдность ситуации, но мне нужно было что-то ответить:
– Езжай медленно, а я пойду рядом пешком. Должна же я как-то отстаивать свои убеждения.
– Я не знаю, – Науэль дернул плечом. – Можно отстаивать их менее обременительно. Напиши плакат.
Вот объясните ему, что такое плохо. У меня никогда не получится.
Он жевал все медленнее и вскоре совсем перестал. Я уже чуть было не предположила, что он таки задумался о своем поведении, но он сказал:
– Полночь. Что бы это могло значить? Я сломал себе голову.
Я пожала плечами.
– А ведь я должен знать, – Науэль завел машину.
Пока Науэль скрипел мозгами, я курила одну сигарету за другой, что почему-то доставило мне куда меньше удовольствия, чем ожидалось. Фантазий о Науэле значительно поубавилось, но их места пустовали, и среди гулкой незаполненности все остальное казалось совсем никчемным. Мы так и будем перемещаться из точки в точку, без какого-либо смысла?
– Смысл есть в любом перемещении, – возразил Науэль. – Ты опять разговариваешь сама с собой.
– И что я сказала? – насторожилась я.
– Ничего, кроме того, чему я возразил.
– А, ну да, – протянула я (дура, однажды такое ему выболтаешь, что он сбежит от тебя, сверкая пятками). – Так уж и в любом? Мы сейчас похожи на мух, тупо бьющихся в стекло возле раскрытой форточки.
– Это называется рефлекс двигательной бури.
– Чего? – я щелчком отбросила окурок, целясь в большую лужу на асфальте, но промахнулась.
– Примитивная защитная реакция. Когда насекомое попадает в неопределенную и потенциально угрожающую ситуацию, оно начинает совершать множество хаотичных движений, некоторые из которых могут случайным образом сработать. В стрессовых ситуациях и высокоразвитые существа склонны вести себя сходным образом.
– И что все это означает?
– Что если муха будет долбить в окно достаточно долго, она, скорее всего, в какой-то момент вывалится в открытую форточку.
– То есть главное – просто продолжать что-то делать?
– Ну да. Плюс немного везения.
