Чем занималась я? Тем, что я люблю больше всего на свете – плаваньем и танцами. По вечерам можно было ходить на танцплощадку, но по причине отсутствия молодёжи приходилось танцевать со «старцами».
Озеро Шира выглядело безбрежным, но вода в нём была не голубая, как на Иссык-Куле, а бурая, как в Балтийском море, зато теплая и, главное, никаких волн (не люблю волны). Озеро кишело мормышками, крошечными рачками, которые могли бы стать хорошей наживкой, будь у нас удочки.
Пляж галечный, но галька мелкая и не сыпучая, закрепившаяся в грунте; озерное дно выстлано той же галькой, только подёрнутой илом.
Народу на пляже совсем мало, немолодые тётки с огромными буферами загорали топлес без зазрения совести: «А чего? Мы же лечиться приехали»…
Как-то, устроившись загорать на полотенце, я боковым зрением заметила, что Куликов с женой стригут друг другу ногти на ногах: обстановка пляжа располагала к упрощению нравов, но мне эта простота уже начинала действовать на нервы…
Когда мне было лет семь, одна добрая женщина, видя, что я хожу руками по дну речки и тщетно пытаюсь оторваться от него, научила меня плавать. Она показала, какие движения нужно делать руками и ногами, и, держа свою ладошку под моим животом, дала мне возможность оторваться от дна – в тот же день я поплыла. А уж к четырнадцати-то годам я плавала как рыба и совершенно не боялась глубины – наоборот, мне нравилось чувствовать под собой бездну…
Я уплывала далеко за буйки, а отец беспокойно ходил по берегу. Вскоре убедившись, что беспокоиться не о чем, он и вовсе перестал ходить на пляж. Плавал отец не ахти как: всегда держался ближе к берегу, но плыл обязательно вразмашку, медленно вынося из-за спины одну за другой руки, опуская их, он резал водную гладь ребром ладони – выглядело это довольно комично…
Как плавал Куликов, мне увидеть не довелось.
Самым приятным воспоминанием, оставшимся от озера Шира, были мои вечерние заплывы.
На закате, когда багровая полоса, отброшенная угасающим светилом, ложилась на озеро, я приходила на пустынный берег, раздевалась и плыла по направлению уходящего солнца…
Было очень тихо: ни единого звука не долетало из посёлка – я слышала только плеск от движения собственных рук. Передо мной простирался кажущийся бесконечным, погружающийся во мрак водный простор… и постепенно душа наполнялась каким-то новым сладостным чувством. Водяные струи, как мягкие, шёлковые ленты, обвивались вокруг тела, даря
блаженство
и забвение, в голове не оставалось ни единой мысли. Ощущая себя андрогинным существом, рождённым водной стихией, я полностью отдавалась ей…
Они ей заменяли всё…
Едва научившись читать, я начала глотать без разбору всё, что попадало под руку. Сначала прочла все книги из библиотеки соседей: «Следопыт» Купера, «Всадник без головы», «Хижину дяди Тома». Однажды мать, придя с ночной смены, обнаружила меня утром с опухшим лицом и красными глазами.
-– Что такое? – всполошилась она.
-– Он умер, – сказала я трясущимися губами.
-– Кто умер?! – закричала мать..
-– Дядя Том, – выдохнула я и заревела белугой.
Как-то в библиотеке Клуба строителей мне попались «Приключения Калле Блюмквиста» Астрид Линдгрен. Что это была за книга! Она дала мне представление о том, насколько интересно можно жить в детском возрасте! Какие бывают прекрасные имена! Ева-Лотта! Её песенку я напевала постоянно на свой мотив:
Жозефина, Жозефина,
смелая была, ловкая была.
Всего-то у ней было,
что швейная машина
да с тоненькою ниточкой игла…
Наше имущество тоже состояло из одной швейной машины – я не мыслю себе жизни без неё. Мама постоянно что-нибудь шила, однажды к моему первому «юбилею» она тайком от меня сшила мне белое с красными и синими розочками платье с плиссированной пелеринкой по плечам – это был самый дорогой подарок в моей жизни… Через два-три года после моего «юбилея» мы с Лёлькой уже вовсю строчили на машинке свои купальники, юбки и блузки…
Слава богу, никто не контролировал моё чтение: читала, что хотела, – плохо, что никто не рекомендовал – что под руку попадёт, то и прочтёшь…
Из книг, которые были у нас дома, на меня сильное впечатление произвели «Анна Каренина» и «Что делать?»
Первая ещё больше убедила меня в безнадёжной бестолковости взрослых, а вторая – … там всё было непросто и загадочно.
Кто такая Вера Павловна? Почему она живёт в подвале и постоянно пьёт какие-то сливки?
«Густые, белые, вкусные сливки», – в Новокузнецке сливок не продавали, и мне казалось, что вкуснее их нет ничего на свете…
Загадкой был для меня и «синий чулок», с которым Чернышевский вёл бесконечные споры, стараясь задеть его побольнее: «Глуп и скучен синий чулок!»
Как можно так сильно злиться на чулки, даже если они синие?!.
