Помимо литературных и музыкальных, были у меня и кинематографические пристрастия. Одно время мы с матерью увлеклись индийскими фильмами, она с восторгом вспоминала «Бродягу», но его уже не было в прокате. Мы посмотрели «Неприкасаемую» и ещё что-то, и я заболела Индией: мне нравились женщины, одетые в сари, пластика их движений в танце, необыкновенная выразительность глаз, яркий макияж – всё это вызывало желание подражать.
По вечерам мы с Лёлькой преображали себя в индианок: красной помадой – пятно на лбу, чёрным карандашом – глаза, им же – контур губ; доставали из чемодана какие-нибудь ситцы, сооружали из них сари – и начинался концерт. Не знаю, насколько точно мы воспроизводили движения индийского танца, наверно, со стороны это выглядело довольно комично, но нам доставляло немалое удовольствие…
Как раз тогда я и решила стать киноактрисой, о чём и сообщила в домашнем сочинении «Кем я хочу стать?», которое в четвёртом классе мы писали на двойном листочке, приклеив сверху картинку по теме (у меня был приклеен кадр из фильма «Марья-искусница»). Это сочинение Евдокия Потаповна планировала вручить нам на выпускном вечере…
В кино обычно ходили на утренние сеансы за десять копеек, никогда заранее не зная, на что попадём. Не дай бог, на сборник мультфильмов – тоска зелёная! «Девчат» смотрели раз десять…
Хорошие фильмы по утрам не крутят, но однажды мне крупно повезло: я попала на новый фильм, который назывался «Маяковский начинался так…», и он меня потряс. Его главный герой, прекрасный, порывистый юноша с горящим взором, взволновал мою душу, я влюбилась в него. Фильм обещал быть выдающимся, но вышла только одна серия – ждала годы, но продолжения не последовало, и только недавно узнала, что по какой-то причине этот проект был свёрнут…
Два фильма, связанные с морем и мечтой, необычайно волновали и окрыляли меня – «Алые паруса» и «Человек-амфибия». До меня доходили слухи, что некоторые мальчики нашей школы называют меня Гуттиэре – это было приятно…
Без влюблённости в обычных мальчиков тоже не обошлось: в пятом классе я втрескалась по уши во второгодника Ваню Иванова. Позже выяснилось, что и отчество у него Иванович.
Был он чёрен словно ворон: чёрные волосы топорщились высоким ежиком, глаза – антрацит, чёрные усики пробивались над крупным красным ртом. Он носил зауженные брюки и выглядел почти стилягой.
Иванов Иван Иванович был второгодником, учился из рук вон плохо, и его из милосердия почти никогда не спрашивали у доски. Но однажды учительнице русского языка захотелось поразвлечься и она вызвала Иванова – класс приготовился к потехе.
-– А напиши-ка ты, Ваня, слово «комсомолец».
Ваня размашистым почерком что-то неразборчиво изобразил на доске.
-– Кто прочтёт?
Сразу взметнулись и нетерпеливо задёргались несколько рук.
-– Читай, Галя.
-– Коси-соси-молец, – специально растягивая слоги, прочла Галя.
Класс дружно грохнул – все, кроме меня.
Позже я узнала, что Иванов учится играть на трубе и всё время отдаёт этому занятию. Ну, недаром же он мне понравился – увлекающийся человек! Ваня нередко пропускал уроки. Чтобы чаще его видеть, я подружилась с Валей Сорокиной, которая жила с ним в одном бараке. Она сразу поставила меня в известность, что Ваня влюблён в девочку из ансамбля, но это обстоятельство никак не охладило моего любовного пыла…
Всего один лишь раз я встретила Ваню возле барака – мгновенно вспыхнув до корней волос, я прошла мимо, обдав его своим жаром.
Зато теперь я знала, как выглядит барак изнутри: длинный коридор с полом из широких крашеных досок, по обеим сторонам – множеством дверей. Там было чисто и тихо. Если бы не отсутствие кухни, ванной и тёплого клозета, в бараке можно было неплохо жить…
Однажды Валя позвала меня с собой в баню. Почему бы нет? Это интересно: я никогда не бывала в общественной бане!
Взяв всё необходимое и двадцать копеек на билет, я отправилась к розовому двухэтажному зданию с вывеской «Бани», находящемуся недалеко от нашего дома.
Раздеваясь в предбаннике, я краем глаза увидела, что Валя уже носит лифчик. Сняв, она быстро скомкала его в серый комочек и, зажав в кулаке, пошла с ним в помывочный зал.
Зал выглядел как антропологический театр, в котором демонстрировались все виды женских фигур. После беглого осмотра самыми роскошными я признала женщин, которых условно можно было бы назвать Венерой народной – это были зрелые, в полном расцвете сил, с налитыми грудями, крутобёдрые молодки. Венеры, сознавая неотразимую силу своей красоты, ходили по залу, как богини на Олимпе, – глаз сразу выхватывал их из толпы. Тонкие и худосочные только в одежде выглядят приоритетно, но в обнажённом виде они сильно проигрывают налитым и полнокровным…
Некоторые Венеры мылись хозяйственным мылом, им же мылили свои роскошные волосы, им же стирали своё бельишко в том же тазике, в котором мылись сами, но это никак не роняло их в моих глазах – наоборот, возвышало....
Любовь моя к Иванову никакого развития не имела, она была безответной – и слава богу: взаимность убила бы её в зародыше.
