— Ненормальная, — искренне обиделся Винька за расчудесный фильм.
— Нет, правда… — Она вдруг быстро заковыляла вперед, хитровато оглянулась на Виньку.
— Ты куда? — Дело было рядом с лестницей, а Кудрявая вдруг — мимо.
— Там подальше другой спуск есть!
Вот это был спуск!.. Погода стояла уже зимняя, и на крутом склоне оврага ребята накатали ледяную полосу — фанерками, сумками, штанами. Сверху донизу. Кудрявая еще раз оглянулась на Виньку и бесстрашно ухнула вниз (только длинные меховые уши взметнулись).
Виньке что делать-то? Зажмурился — и следом… Мамочка! Завертело, понесло на животе, на спине…
Внизу Винька встал, отряхнулся, подобрал приехавшую следом шапку.
— Ну, К-кудрявая…
Она тихонько смеялась рядом.
И Винька подумал: как хорошо, что они сейчас придут к ней домой и сядут у печки и будут снова разговаривать про Робин Гуда, и бабушка или мама дадут им по кружке горячего сладкого чая, и…
Суровая жизнь едва не разбила Винькины мечты. Она эта жизнь, придвинулась вплотную в лице пяти незнакомых мальчишек. Мальчишки были, как потом Винька узнал, с Зеленой Площадки, что находилась неподалеку. Самый высокий, в кожаном шлеме летчика, сказал без малейшего дружелюбия:
— Чё тут посторонние делают, которые не с нашей улицы?
— Эдька, не лезь, — испуганно попросила Кудрявая. — Он ко мне идет, а не к тебе…
— А ты,
Мысли у Виньки прыгали. О том, что и здесь, оказывается, Кудрявую зовут Ягой; что бежать нельзя — позор хуже смерти; что без драки дело не кончится и надежды никакой…
Он все же попытался воззвать к здравому рассудку здешних жителей:
— У ваших ж… убавилось, что ли, если один посторонний человек один раз здесь скатился?
Скуластый пацан в ватнике до колен и клочкастой шапке деловито сообщил:
— У наших не убавится, а ты по своей щас поимеешь… — И нацелился разлапистым валенком дать чужаку пенделя.
— Пятеро на одного, — уныло сказал Винька.
Длинный Эдька засмеялся:
— Чё пятеро-то! Выбирай кого хочешь!
Да, Винька знал: скопом не полезут. Не было во времена Винькиного детства такого подлого обычая, чтобы все на одного. По крайней мере, среди ребячьего народа — не было. Но Винька понимал: отмахаешься от одного, тут же выставят другого, третьего… Да и как отмахаешься, если руки ослабли и внутри от страха — будто безвоздушное пространство?
Но счастливая судьба в тот день помогала Виньке! На помощь примчались Шурилёхи. Как люди Робин Гуда! Они друг на друге съехали сверху и мигом разобрались в обстановке.
— Ширяйчик, а ну, кончай! Это же Греев из нашего класса! Он Ягу всегда провожает! Чего такого!
— Чего ему от Яги надо-то… — пробурчал Эдька. Уже без агрессивности.
— Закорешились, вот и ходит с ней, — сказал один Шурилех (кажется, Шурка). Дело, мол, обыкновенное.
Тот, что в телогрейке и в большущих валенках (маленький, а настырный), непримиримо заявил:
— Корешились бы в школе, а не на нашей горке. Ходят тут…
Другой Шурилех объяснил ему, неразумному:
— Ты, Груздик, соображай, на кого скёшь. Он за Ягу даже Пузырю один раз рожу начистил.
Пятиклассник Эдька Ширяев был не лишен сообразительности и благородства (потом Винька в этом убеждался не раз). Груздику Эдька натянул шапку на нос, а Виньке сказал:
— Так бы и объяснил сразу… А ты, Валька, тоже: по уму ничего не скажешь, моргаешь только.
— Я не просто моргаю. Я хотела снег за шиворот тому, кто полезет…
Тогда все засмеялись (даже Груздик) и Винька сразу сделался почти что свой.
А скоро он стал законным соседом этих пацанов с Зеленой Площадки. Потому что в декабре Людмила, Николай и Галка перебрались в дом над оврагом. Этот адрес подсказала Виньке бабушка Кудрявой. Услышала от него, что старшая сестра с мужем и дочкой маются без жилья, и помогла.
Николай часто уезжал, Винька ночевал у сестры, помогал возиться с Галкой (она была добрая и совсем не ревучая). А от дома тети Дуси до мазанки Зуевых в овраге — рукой подать. Съедешь на лыжах-коротышках до Туринки, а там вдоль кустов до “хуторка” метров двести…
Мама и бабушка Кудрявой привыкли к Виньке, смотрели совсем как на своего. С бабушкой Винька и дрова пилил, и печку растапливал, и однажды помог починить перекошенную дверь.
— Халупа эта при царе Александре построена, — бодро жаловалась бабушка. — Еще моим старым дядюшкой, который купил этот участок за копейки. Одиночка был и чудак, прости его Господи… Вот снесет нас однажды паводком, куда денемся?
В халупе были кухня и комната — низкая, но просторная — с четырьмя кривыми окошками на две стороны. Стояла в комнате обширнейшая кровать со спинками в виде лебедей, выгнутых из железных прутьев. На ней спали бабушка и Кудрявая. А еще одна кровать — узкая и простая, как солдатская койка, — была мамина.
Был здесь также стол под синей клеенкой, посудный “буфет”, этажерка с книжками, дощатый облезший шкаф и разного (но одинаково старого) вида стулья. Среди этих неказистых вещей чужим выглядело тоже старое, но все же аристократическое пианино с медными подсвечниками. Кудрявая сказала, что это инструмент двоюродного дедушки.
