— Я тут… в гости к тебе без спросу. Можно?
Винька пожал плечами: чего, мол, спрашивать, если уже влез. И сказал нахмуренно:
— Курил, что ли?
— Нет, здесь не курил. Просто надышал…
Винька сел напротив. О чем говорить, он не знал. Нельзя сказать, что он чувствовал себя с Ферапонтом свободно.
И Винька спрятал неловкость за небрежностью тона:
— Вот только угощать нечем…
— Да ладно, я сытый! Ты… знаешь что? — Ферапонт заболтал ножками сильнее (они не доставали до пола; в башмачках отражались свечки). — Ты… разреши мне у тебя переночевать, а?
— Ну… ночуй… — Винька пожал плечами. Радости, конечно, было мало. Но как откажешь человеку, который одарил тебя двумя контрамарками.
И все же Винька спросил:
— А что, в доме мало места?
— Кровать-то хоть большая, но одна на двоих. А Рудольф опять выдул чуть не пол-литру, паразит, и стонет, как беременная корова. И дышит… Я не терплю, когда водкой в меня дышат…
— Ложись, — опять согласился Винька. — Только не кури здесь, ладно? Ты водочный дух не любишь, а я табачный…
Слово “дух” сказалось само собой. И тут же напомнило про другого духа. Того, что жил
А что, если фокусник Циммеркнабе в самом деле — этот самый дух? Или его слуга. И Ферапонт тоже…
Лучше бы, конечно, оставить карлика здесь, а самому пойти спать в комнату. Найти бы только причину… А, вот!
— Ты как на голых-то досках будешь? Ложись на мое место, а я — в доме..
— Да не беспокойся! Я привык хоть на чем спать!
Ферапонт, оказывается, опирался спиной на маленький тюк. Он размотал его — это были два одеяла и жесткая подушечка, которая называется “думка” — с тети Дусиной кровати.
— Твердо будет, — неуверенно сказал Винька.
— Хорошо будет! Мы люди привычные…
Ферапонт ловко застелил топчан, сложил на его краю одежду, остался в красных трусиках и забрался под одеяло.
Теперь деваться было некуда. Ферапонт сразу поймет, что Винькин уход — не хозяйская вежливость, а постыдное бегство.
Да и не стоило дрожать. Не похоже было на злого духа это существо с незагорелым щуплым тельцем мальчика из октябрятского отряда.
Еще спокойнее стало после разговора о свечке.
Ферапонт повозился (наверно, одеяло было колючее) и нерешительно спросил:
— Ты свечку на ночь не гасишь?
— Как когда. Если долго читаю, то не гашу. Лень подыматься и задувать. Да ты не бойся, видишь, она в воде. Безопасно…
— Я и не боюсь, что опасно. Я… наоборот. Ты не задувай, ладно? Я, по правде говоря, темноту не очень-то люблю. Нервы такие…
— Как хочешь, — самым небрежным тоном откликнулся Винька. А в душе возликовал: не могут же духи Тьмы и их слуги бояться темноты!
Полежали, помолчали. Свечка потрескивала. Она была длинная, новая. Хватит до рассвета.
Ферапонт опять повозился.
— А чего она… Кудрявая эта… решила, что мое имя не настоящее?
— Ну… решила и решила. Согласись, оно же редкое, не Вася, не Ваня… Ты обиделся, что ли?
— Нет… Просто подумал: ее тоже непонятно зовут. “Кудрявая”, а ни одной кудряшки.
— Это я ее так прозвал. По закону “наоборот”…
— А сам ты… тоже не “Ваня”. Винцент — имя иностранное.
— Испанское. У отца друг был в Испании, они там вместе воевали…
— Мой тоже воевал. А потом пропал без вести. А мать убили при бомбежке. Она меня собой закрыла, когда налет был на эшелон… Когда из Смоленска эвакуировали… Меня подобрали контуженного, я три месяца ничего не помнил и говорить не мог. А боец, который меня в санитарный поезд принес, был по фамилии Ферапонтов. Ну и дали на память о нем такое имя. А фамилию — Смоленцев. Документов-то при мне никаких не было.
— Но потом-то ты вспомнил?
— Потом… По правде-то мое имя было Федор, а фамилия Цыпкин… Ну, а документы переделывать — такая волокита. Директорша детдома и говорит: “Ты будь Ферапонт по документам, а так — просто Федя, имена-то маленько похожие”… А фамилия “Смоленцев” мне и самому больше нравилась. Потому что и без того ростом с цыпленка, да еще “Цыпкин”… Только Федей меня в детстве никто не звал, так уж привязалось: ”Ферапонт” да “Ферапонт”… Сперва я думал поменять имя обратно, когда буду паспорт получать, а потом не стал, привык… С ним, с паспортом-то, и без того хватило мороки…
— Не верили, что взрослый? — понимающе сказал Винька.
— Не то что не верили, а… Ну, всякое там… Сначала-то про меня думали, что маленький такой просто с голодухи. И от контузии… А потом наконец врачи сказали: какая-то железа не работает в организме и это на всю жизнь… Сперва я даже радовался. Всех пацанов, кому четырнадцать лет стукнуло, — из детдома в ремесленное училище. А мне куда идти? Ну и жил за маленького, даже когда паспорт дали. Семилетку окончил, а все как дитё… Жалели… Но без конца-то так нельзя. И тут как раз подвернулся Рудольф…
— Как подвернулся? — спросил Винька, потому что Ферапонт вдруг примолк.
