Ладоням всё ещё больно, и я падаю на локти. Лицо Эйки сразу оказывается так опьяняюще близко, что из совета не спешить опять ничего не выходит. Но, по крайней мере, удаётся избежать опасных превращений. Эйка кромсает когтями деревянный орнамент в изголовье, а её клыки слегка отрастают, но в этом даже есть нечто завораживающее. Вся здешняя красота такая, и вся она в Эйке. Лишь в самом конце эта красота подхватывает мой стон, а её когти срываются с резного щитка и пролетают на ничтожном расстоянии от моего лица. Но нет, она просто вспарывает подушки. И опять пытается сломать мне что-нибудь, жадно обхватывая ногами. Это неважно, я хочу вечно видеть её лицо — вот таким, как сейчас, хочу вырвать у неё новый возглас. И чтобы она не смела отсылать меня в лес.
Задохнувшись от крика, я падаю в её волосы, и мне мучительно долго не удаётся смирить приступы дрожи. Всё-таки это нехорошо, совершенно нечестно быть настолько пленительной! Опомнившись, я натягиваю на нас простыню, потому что Эйка в моей крови, и лучше ей этого не видеть.
Потом я опускаюсь головой на её грудь и смотрю, как в окне меркнет закатное зарево. Я не слышу как бьётся у Эйки сердце, но улавливаю чуть слышный гул и пытаюсь представить, как неведомая сила с бешеной скоростью гонит тёмную кровь под её кожей.
— Значит, ты опять прав… — роняет Эй, задумчиво ведя пальцем по истерзанному щитку.
Я сдуваю волосы, упавшие ей на лицо, и не спешу отвечать, чтобы не вспугнуть удачу.
— Как ты это делаешь? — хихикает Эй. — Можно ещё раз?
Можно сколько угодно. Но рано или поздно придётся заговорить.
— Считай, что ты права, мне всё равно, — отвечаю я, наконец, — всё же ты в разуме, а я нет.
— С чего ты взял, что я в разуме? — обижается Эйка. — Будь оно так, я бы тебе не показалась! Тут, в замке. Но я, знаешь ли, столько о тебе думала, столько всего представляла, что разум там и остался.
И начинает подробно излагать, что именно она представляла. Нарочно нарывается. Мстит за непослушание. Её безумно трудно понять, и, видимо, не надо понимать. Надо или любить её, или уже убить, или дать ей убить меня. Ибо то, что она рассказывает, надо забирать в могилу.
Я невольно задумываюсь, какой магией надо владеть, чтобы всё это провернуть со своими телами, и Эйка сердито выпутывает пальцы из моих волос.
— Хватит уже! Я тоже хочу краснеть, да не умею, — сообщает она с обидой. — Я не знаю, как говорить с тобой, как быть с тобой, как не убить тебя! А у тебя одна дурь на уме. Очнись наконец!
Нет нормально, да?
— Ты несправедлива, — делаю я горький вывод, — я как раз думал о высших материях, вроде жизни, любви и смерти. Верни руку.
— Куда вернуть? — уточняет она насмешливо.
— Дай мне, я сам разберусь.
Эй не спорит, но продолжает хмуриться. Я довольно пристраиваю её лапку у себя над сердцем. Так-то лучше.
— Чувствуешь? — спрашиваю я немного погодя.
— Тик-так? — кисло уточняет она. — Ещё бы мне не чувствовать!
— Ну вот, — объясняю я, — это жизнь. А это — смерть.
Я чуть поднимаю её кисть, и Эй недовольно царапает пустоту когтями.
— А в чём смысл?
— В любви, — ухмыляюсь я, — И в Связи. В том, что мы вдвоём. Разве нет?
— Я твоё сердце и так слышу. Даже через стенку, — ворчит она, высвобождая ладонь.
— Ну и слушай, — зеваю я, — с удовольствием поделюсь с тобой жизнью.
Эйка с досадой клацает зубами.
— Говорю же, у тебя сплошной вздор в голове! — хмуро бросает она, прежде чем зарыться под крыло.
* * *
Эйка не отправляется на охоту, а я не покидаю замок — ни вечером, ни утром следующего дня, ни через утро. На меня накатывает неодолимый сон. Или так действует Связь, или я соскучился по тёплой постели. Мне кажется, я просыпаюсь только для ласки, или от ласки, или когда Эйка заставляет меня поесть. Она твёрдо уверена, что всю дорогу я голодал. Я даже в пищу не гожусь, потому что она пьёт кровь, а не грызёт кости. Её упорное желание меня откормить при этом выглядит подозрительным, но у меня нет сил спорить.
Поздно ночью или рано утром Эйка будит меня в очередной раз, нежно поцарапав когтями за ухом. Она взяла манеру забираться мне за спину, если мы просто лежим вместе. Считает, что так безопаснее. Я начинаю привыкать к тому, что среди ночи на меня забрасывают ногу или накрывают крылом, так даже теплее. Но вот эти поскрёбывания до сих пор вызывают оторопь.
— Я слетаю на охоту, — вполголоса предупреждает Эй.
В моей душе пробуждается слабый отголосок совести. Надо было настоять, чтобы она подкреплялась вовремя! Но прошлая охота Эйки так затянулась, что теперь я не могу ничего ответить. Разве что кивнуть. Я слушаю, как трещит пламя в огромном камине, и смотрю только на это пламя.
— Я не сбегу, — шепчет мне в шею Эйка, — я больше не пропаду, если ты не захочешь. Но тогда и ты не пропадай.
— Я-то куда денусь?!
— Вообще за дверь не высовывайся, — остерегает она, — а то тебя съест кто-нибудь! Лучше я сама тебя съем.
Я невольно улыбаюсь:
— Станешь биться за меня с тварями из зеркал?
— Это будет самый короткий бой, — пренебрежительно бросает Эйка, — я их вижу, а они меня нет!
— Повезло тебе! — вырывается у меня. — А разве они могут смотреть?
