Небо темнеет, я молчу, Эйка нервно постукивает когтями по резному щитку нашей кровати… Ведь нашей же? Наконец, она приходит к самоотверженному решению:
— Ладно, давай попробую ещё тебя пожалеть. А потом сразу поохочусь. Только ты уходи, пока меня не будет!
Она всё это произносит, стягивая платье и распуская косы. И как мне быть, спрашивается?
Она чудо, как хороша. Я зажмуриваюсь, но во рту всё равно пересыхает, а низ живота заполняет тяжёлым жаром. Я упрямо не открываю глаза, но только острее ощущаю дурманящий запах её волос и лёгкие прикосновения коготков. Издевается. Впрочем, она предупреждала. Притворяться бесполезно, Эйка слишком близко и сама всё чувствует. Но я всё-таки качаю головой:
— Не годится.
— Отчего же?
Эй изображает огорчение, но послушно держится на расстоянии вытянутой руки. Не ближе — не дальше. Ну и пытка! Я всё же решаюсь открыть глаза, пока она не измыслила новую забаву.
— Оттого, что я никуда не пойду.
Недовольно хмыкнув, она тянется к платью.
— Только не надевай это снова! Так тебе лучше.
Эйка вскидывает ресницы:
— Чего же тебе не хватает?
— Всего хватает, — заверяю я поспешно, — здесь можно разжечь огонь. И с крыши не капает. Отличные условия для зимовки!
Пока Эй подбирает ответ, я отвожу в сторону её сказочные волосы и начинаю целовать лунно-белую кожу. Если словами не уговорить, вдруг без слов получится?
— Останешься в проклятых развалинах? — спрашивает она, медленно откидывая голову. — С толпой голодных тварей?
— С тобой.
— Я так и сказала.
— Я тебя понял.
Эй нежно дотрагивается до моего лица и опять пробегает коготками по шее, задевая укус. Я сбиваюсь с дыхания, но пока креплюсь.
— Ты не можешь понять, — заключает Эйка, стягивая с меня одну из простынок, — а если сможешь, то возненавидишь меня за всё, что я с тобой делаю.
Я отвечаю едва слышно, боясь не совладать с голосом:
— Ничего ты со мной не делаешь.
Но очень хотелось бы. И желательно, без ударов о потолок. Её пальцы ласковы, но слова печальны:
— Ты просто себя не видишь.
Да, с зеркалами тут полная муть. Я молчу и стараюсь не шевелиться. Я помню, что ногти у неё острее бритвы, но отстраниться не могу.
— Без меня волки до тебя не добрались бы, — вкрадчиво шелестит Эйка.
И целует. И опять целует. Она сама-то знает, чего хочет?
— Тогда… Ты бы… Погибла… И что… В том… Хорошего?
Я горжусь тем, что завершаю вопрос. Но над выдержкой мне ещё работать. Я обнимаю её так судорожно, что Эйка невольно вздрагивает:
— А что плохого?
Я пытаюсь перехватить её взгляд:
— Плохо, если всё было зря.
Почему мы так на маяке не жили — не понимаю! Стоило терять время и тащиться в такую даль? Не есть, не спать — бред какой-то…
— Как же твой маяк? — мгновенно угадывает Эйка.
Вот она, игра. Проиграешь или выиграешь — не имеет значения, но я… Меня… Мне тяжело говорить.
— Лампа горит. И не погаснет, пока есть чему гореть, — я произношу это и как будто вижу синюю звезду, сверкающую среди белой вьюги и чёрных волн.
Но видение тут же меркнет.
— А потом? — губы Эйки совсем рядом, я мог бы её поцеловать, но она запретила.
— Потом огонь потухнет навсегда, — усмехаюсь я, — ничто не вечно, видишь ли.
— Да уж вижу!
Она выдёргивает из-под себя вторую простыню и теперь действительно меня видит. Повязки опять в крови, сплошное невезение! Я поскорее прижимаю к себе Эйку, чтобы не успела испугаться. Моя неизбежная погибель что-то возражает по поводу безопасности, но я опрокидываю её в пыльные подушки. Чёрные волосы покрывают всю постель, но Эй кажется такой хрупкой и тоненькой на исполинском ложе, что меня посещает идиотское опасение — не раздавить бы её! Эй только усмехается:
— Думаешь так меня удержать?
Я всё ещё страшусь оказаться за воротами и удручённо вздыхаю:
— Надо же как-то подлаживаться!
— М-м! Ну, подлаживайся, ― милостиво ухмыляется она.
Я весь вечер добиваюсь этой улыбки. Когда уже Эй перестанет смотреть на меня как на белку, объевшуюся волосатых ягод? На всякий случай я перебираюсь к её щиколоткам — подальше от клыков. Ноги у Эйки длинные, целовать их можно долго. Я понемногу поднимаюсь выше, но, когда ноги заканчиваются, она произносит тихое и властное «нет». Проклятие. А в лесу так холодно!
— Этого я не выдержу, — угрожающе предупреждает Эй.
— Зубы отрастишь?
Она швыряет в меня подушкой, но я уклоняюсь. У меня не такая плохая реакция, а с Эйкой скоро станет молниеносной. К счастью, её гнев быстро сменяется милостью.
— Иди сюда…
Она просит так жалобно, что приходится подчиниться. Ужас, что такое эти вампиры! Абсолютные хищники. Глазом не успеешь моргнуть, как окажешься у неё внутри.
— Тс-с, всё будет нормально. Вот так… Не торопись. Дыши… — нашёптывает мне обволакивающий голос.
— Сама попробуй дышать!
