Глухо и темно, в душе и в сердце, полная пустота и капля злости, куда-то она вся вытекла, видимо, где-то уже образовалась дыра, разъело. Он и сам чувствовал, что его разъело, весь в дырах, как дуршлаг, а жизнь не кончается, вытекает из него тонкими струйками, а он всё жив. Как же живуч человек, зря, ошиблась природа, дав человеку столько сил. А на что они ему? Зачем вообще всё это вокруг, зачем он сам? На этот вопрос он знал ответ ещё с детства, со школы от завуча старших классов, которая назвала его конченным ублюдком и мразью, добавив, что вот из-за таких как он страна и сломается. Почему-то она думала, что страна может сломаться как телевизор или плита польская, о которой она так мечтала. Страна в итоге и сломалась, рухнула, дала дуба, приказала долго жить, но обещала вернуться, и всю взрослую жизнь он с ухмылкой нес в себе эту миссию, то, что вот из-за таких как он всё и сломалось. А что было то? Всего лишь сыграл на отчётном школьном концерте пару песен Элтона Джона, еще и оделся, как он, вот только был слишком худой, поэтому никто и не понял, а очки были знатные — взял у бабушки взаймы, цилиндр делал сам вместе с мамой, которая нашила ему блёсток на папин свадебный пиджак, а брюки выкрасили в полоску. Папа, был бы жив, может всё вышло иначе, и с сестрой тоже.
— Да что это вы такой грустный? — спросила его как-то молоденькая медсестра, румяная круглолицая киргизка с живыми блестящими синими глазами. — Вы же завтра выписываетесь. Не хотите от нас уходить?
— Конечно, где я ещё смогу пообщаться с такими прекрасными девушками, — ответил он, улыбнувшись ей.
— Шалите, — весело ответила она, потрепав по голове. Как давно никто не гладил его по голове, по коротким тонким почерневшим от жизни волосам, в которых, назло жене, не было ни одного седого волоса, зато борода вся поседела, но он не носил ни бороды, ни усов. — Не переживайте, доктор же что сказал? Вам надо искать больше положительных эмоций.
— А где искать? — спросил он, поставив девушку в тупик. Она надолго задумалась и, не найдя ответа, лишь пожала плечами.
Из больницы его забрал угрюмый водитель шефа, филигранно проталкивавший Мерседес S-класса через московские пробки. Водитель взял сумку с вещами, потом схватил больного под локоть и без слов, не принимая никаких возражений, протолкнул его через неиссякаемый поток больных и выписанных, перемешанных с усталыми родственниками и друзьями, вылечившихся здесь не было, сюда попадали не просто так. Уже в потоке, водитель, посмотрев на бледного человека на заднем сиденье, начал говорить.
— Илья Александрович жалуется на вас, что не позвонили, не сообщили.
— Да? Интересно, зачем мне надо было ему звонить? — удивился недавний больной, медленно примерявший на себя новый статус «выписанного». Статус ничего не менял в ощущениях, сил не было даже смотреть в окно, а каждое слово приходилось выжимать из груди.
— Ну, будто бы вы не знаете Илью Александровича — рвал и метал, что вас запихнули в клоповник, а он бы устроил самую лучшую клинику. Поставил за стол академиков. И так далее, гремел каждый день, уши до сих пор болят, — водитель состроил гримасу и обернулся назад, машина как раз догнала хвост пробки. Несмотря на то, что у водителя и шефа лица были совершенно разные: у водителя широкое, смуглое от солнца с густыми усами, а у шефа маленькое, с такими же мелкими глазками, зубами, носом и ртом. Глядя на эту комичную гримасу, выписанный засмеялся глухим сыпучим кашлем, как же похоже, а главное, почему у шефа всё было настолько мелким, вся его жизнь, всё его существо?
— Ты прямо мастер. Шефу не показывал?
— Нет, что вы. Я хочу здесь проработать до самого конца, — ответил водитель.
— До пенсии? — уточнил пассажир.
— До последнего вздоха. Шеф меня в любом случае переживет, а значит, мне бояться нечего. Вы же знаете, как шеф дорожит надежными людьми, как не любит ничего менять?
— Да, знаю, как и все остальные это тоже знают, — ответил выписанный пассажир и задумался, не пора ли поменять самого шефа или пусть правит, лишь бы не мешал работать?
Дома было невыносимо душно, воняло пластиком и разочарованием. Водитель помог занести сумку, не спрашивая, раскрыл окна, по-хозяйски заглянул в холодильник и стал выгребать в пакет оттуда всякое замерзшее гнилье.
Бледный хозяин сел на стул в кухне и бесстрастно смотрел на всё, ему было всё равно, была б его воля, он бы выбросил отсюда все вещи, мебель — всё, в первую очередь себя. Отдав карточку водителю, он, видимо, заснул на стуле с открытыми глазами. Водитель вернулся с пакетами и аккуратно раскладывал продовольствие по полкам холодильника. Почему-то едой это называть не хотелось, вот продовольствие для широких масс и слоев населения звучало более гармонично.
— Что ещё сделать? — спросил водитель, готовый к новым приказам, которых и не было, всё, что происходило сейчас на кухне и в комнатах, где он тоже навёл порядок, была его инициатива.
— Давай обедать, а потом я буду спать.
