В первый раз я написал честно, без тайных замыслов. Ты же всегда видела их, не правда ли? Я помню, как в детстве, ты ещё только-только пошла в школу и была не по годам умна, и ты мне сказала, что я лицемер, жалкий тип, переполненный социальным лицемерием. Тогда мы первый раз серьёзно подрались, помнишь?
Ты была права, таким я и был. Сейчас остался только жалкий скелет, оболочка, вместо человека».
И отправил, не перечитывая, чтобы не вернуться обратно, не совершить ошибку и снова не стать учётчиком своих мыслей, чувств и лжи.
Выход на работу, как спуск в подземелье, кишащее червями, с желтым серным туманом вместо воздуха, с капающей водой. Где-то глубоко гномы зарыли мешки и сундуки с сокровищами, бессмысленность которых становится яснее с каждым шагом вниз, в глубь чрева дракона. И этот дракон поглотил всех, переварив до песка и стойких оксидов металлов, и вся эта пыль ещё сохраняла образ и подобие человека, бредущего дальше вниз с безумным жадным и пустым взглядом. Он смотрел в эти лица, слушал речи, читал, изучал документы, лавиной обрушивавшиеся на него, и не понимал, что они все здесь делают, на что тратят свою жизнь.
Молодые девушки, для него молодые — тридцать с небольшим, щеголяли новыми нарядами, стягивающими упругие тела, вышколенные и высеченные бесконечными тренировками в фитнес-клубе, от них всегда пахло всеми цветами сразу, перемешанными с медом и айкосом. От мужчин пахло почти также, но больше сигарет или айкоса, пополневшие, лысеющие, постоянно шутившие в окружении красивых женщин, отвечавших им полунамеками на случайный секс в офисе, если вдруг они и останутся здесь одни, тогда может быть, а может и нет, как он себя поведет и так далее. И как он раньше этого не замечал? Вспоминались, обрывками, как флешбеки в кино, его пассажи, глупые шуточки и влажные взгляды на молоденьких секретарш или бухгалтерш, отвечавших ему политкорректным флиртом, не подразумевавшим ничего за собой, достаточное удовольствие для импотента, каким он себя ощущал вот уже много-много лет. И дело было совсем не в физиологических возможностях, с этим особых проблем никогда не было, просто стало скучно, а скука пострашнее любого недуга. Скольких она уже выбросила на встречку на мотоцикле или отправила в ад после безумных трюков или путешествий в самые «дружественные места»?
В его кабинете стояло два стола, его решение, а на двери красовалась гордая табличка «Директор по финансам». Вместе с ним работала Катерина, его помощница, женщина за сорок-под пятьдесят, но тоже поддавшаяся этому аттракциону тщеславия. Худая по природе, скорее даже чахоточного вида, в его молодости таких называли «суповой набор» и ДСП, она, в перерывах между паникой о двенадцатилетнем сыне который всё время то школу прогуливал, то бездельничал вместо уроков, старалась не уступать более молодым телочкам, что часто выглядело смешно, если не знать о том, как ей завидовали молодые, её фигуре, не менявшейся с годами. Так и живем: каждый завидует другому, не довольствуясь своими прелестями.
Катерина стойко тянула работу в его отсутствие, допоздна засиживалась на работе, как делала это обычно и в его присутствии. Наверное, она не хотела идти домой, к сыну, не слушавшемуся её, к матери, укорявшей за то, что не нашла второго мужа, к пустоте быта, который часто путают с жизнью. Он сидел за столом, погрузившись в экраны двух мониторов, изредка поглядывая на ссутулившуюся худую женщину, казавшуюся до сих пор ещё девушкой, сидевшую к нему боком, как задирается тёмно-синее платье, открывая красивые ноги в колготках телесного цвета, как падает на лоб прядь чёрных волос, как она отмахивается от неё, злится и не может вырваться из бездны пустых цифр. Потом он окунётся в эту бездну, не видя, как с тоской и материнской жалостью она смотрит на него, закусывает до красна тонкие губы, пытается скрутить волосы в косу, быстро устает и небрежно закалывает их на затылке, чтобы через полчаса распутать снова, и так весь день, весь вечер, пока он не выгонит её домой.
Офис опустел, перестали взрываться диким визгом звонки смартфонов, по которым он отслеживал последние тенденции в популярной музыке, перестали булькать бездонный кулер и свистеть кофемашина за стенкой. Столовая, а на деле маленькая комнатка с холодильником, кулером и тремя круглыми столами смотревшими на грудь проголодавшегося работника, находилась прямо за левой стенкой, сделанной из бумажного листа. Пальцы медленнее нажимали на клавиши, рука застыла, устало держа мышку, и он стал слышать стук. Тук-тук, тук-тук-тук, тук-тук. Стук то приближался, то отдалялся, переходя в мерные удары его старого метронома, поверх которых наплывала мелодия. Это была та же соната Бетховена, но уже без эмоционального нарастания Рихтера.
