Синтаксис любви полностью

В этом отношении Эйнштейн напоминает Роксану из ростановского “Сирано де Бержерака”. Она, как мы помним, способность глубоко и сильно говорить о чувствах ставила много выше внешней привлекательности. И как водится в таких случаях, причина подобных предпочтений в психическом типе Роксаны и Эйнштейна. При 3-й Эмоции и 4-й Физике чувствительность автоматически превалирует над чувственностью.

Повышенная чувствительность 3-й Эмоции, функции ранимой, вместе с тем требует известной сдержанности в проявлении чувств и не без удовольствия одергивает их излишне бурные проявления. Однокашник Эйнштейна вспоминал: “… то была одна из тех сложных натур, которые умеют скрывать под колючей оболочкой исполненное нежности царство своей интенсивной эмоциональной жизни. Случай повелел, чтобы этот мыслитель раскинул свой шатер в романтическом стане семейства Винтелер, где он чувствовал себя счастливым. Тогда, так же как и сейчас, он испытывал просто органическую потребность исполнять песни Шумана “Орешник”. “Лотос”… всех названий мне уже не припомнить. Этой музыкой наслаждался и Гейне, его излюбленный поэт. Часто бывало, что едва отзвучит последний аккорд, а Эйнштейн своей остроумной шуткой уже возвращает нас с неба на землю, намеренно нарушая очарование.

Эйнштейн ненавидел сентиментальность и даже в окружении людей, легко приходящих в восторг,неизменно сохранял хладнокровие.”

Язва по 3-й Эмоции Эйнштейна была столь глубока, что он открыто выступал против романтизма — течения, всеми “сухарями” осуждаемого, но не всеми осуждаемого открыто. Он говорил: “По-моему, в философии, так же как в искусстве, романтика — это своего рода незаконный прием, к которому прибегают, чтобы, не слишком утруждая себя, добиться более глубокого восприятия”. Более того, Эйнштейн отрицал необходимость красоты в науке, тем самым засушивая даже ту сферу человеческой деятельности, что суха по самой своей природе.

“Эйнштейн” — тип классического ученого, именно такого, каким привык представлять себе ученого обыватель: вечно погруженный в мир идей (1-я Логика), забывающий о хлебе насущном (4-я Физика), равнодушный к красоте (3-я Эмоция). “Эйнштейн” нередко выглядит карикатурой на ученого, действительность, конечно, намного сложнее, но в основных своих внешних параметрах карикатура верна.

По обыкновению 1-ых Логик Эйнштейн всем ролям предпочитал роль одинокого мыслителя. Он сам писал, что “для ученого идеальным было бы место смотрителя маяка”, и возражения друзей, будто человеку для творчества необходимо общество, не поколебали его позиции.

Тяга к одиночеству у Эйнштейна была двуприродна. Интеллектуальная автономность 1-й Логики сочеталась в нем с закоренелым индивидуализмом 2-й Воли. О “дворянской” сути своего характера он писал: “Мое страстное стремление к социальной справедливости и чувство социального долга всегда находились в странном противоречии с явным отсутствием потребности в тесном общении с отдельными людьми и целыми коллективами. Я самый настоящий индивидуалист и никогда не отдавал безраздельно свое сердце государству, родине, друзьям и даже собственной семье, я был к ним привязан, но всегда испытывал неослабевающее чувство отчужденности и потребности в одиночестве; с годами это только усиливается… Человек такого склада, разумеется, частично утрачивает непосредственность, беззаботность, но зато он обретает полную внутреннюю независимость…”

Вообще, анализируя характер Эйнштейна, приходишь к выводу, что автономность и независимость его ума неотделима от автономности и независимости нрава, то и другое сливается в его натуре и предстает взорам посторонних как единое целое. Однокашник Эйнштейна писал: “Насмешливая складка в уголке пухлого рта с чуть выпяченной нижней губой отпугивала филистеров, отбивала у них охоту к более близкому знакомству. Условности для него не существовали. Философски улыбаясь, взирал он на мироздание и беспощадно клеймил остроумной шуткой все, что носило печать тщеславия и вычурности… Он бесстрашно высказывал свои взгляды, не останавливаясь перед тем, чтобы ранить собеседника. Все существо Эйнштейна дышало такой отважной правдивостью, которая в конечном счете импонировала даже его противникам”.