Бонапарт сам определил порядок своих двух первых функций, когда заявил: “На свете есть лишь две могущественные силы: сабля и дух.
Хотя надо сказать, что и без добровольного признания императора, его 1-я Воля видна невооруженным глазом. Поразительная простота, бестрепетность и естественность, с какими он занимал командные посты, вплоть до императорского, ясно указывают на “царственное” его происхождение. Одна история как он, играя в карты, умудрялся не замечать, что некий немецкий князек успевает на лету целовать его руку, чего стоит.
Из “царственного” по природе характера Наполеона, вместе с тем не следует, что власть ничего не меняла в его поведении, проще говоря, его не портила. Заняв начальственное положение, Бонапарт разрешил себе хамить, хамить даже женщинам, чего прежде за ним не замечалось. Биограф, специально занимавшийся отношением Наполеона к женщинам, писал: “Он мог их иногда публично поставить в самое неловкое положение. Во время приемов дама со страхом ждала того момента, когда император заговорит с ней. Он делал им нелестные комплименты по поводу их туалета и выдавал перед всеми их тайны. Это была его манера исправлять нравы при дворе. Молодая девушка могла ожидать, что ее спросят, сколько у нее детей. Молодых женщин он мог спрашивать, в котором месяце счастливого ожидания они находятся, а старым дамам он говорил в глаза, что они, по всей вероятности, будут не долго сбираться на тот свет. Если дама была некрасива или не в его вкусе, то он говорил ей, когда она представлялась ему: “Боже мой, мадам, мне говорили, что вы недурны собой…”
Будучи крайне самолюбивым, Бонапарт менее всего склонен был щадить самолюбие других. Единственной любимой женщине, Жозефине, он с удовольствием, в деталях описывал свои измены и в ответ на ее слезы заявлял: “
У хамской прямоты Наполеона была и своя оборотная, положительная сторона — способность, отсутствующая у множества других начальников и начальничков, без обид выслушивать горькую правду. Коленкур писал: “Порой даже во всем его обхождении, в тоне его голоса проявлялось настроение человека, довольного той откровенностью, с которой с ним говорят и к которой так не привыкли государи”. Солдатской прямотой и честностью дышит бюллетень, выпущенный Бонапартом после бегства из России. Однако в нем отсутствует самый важный пункт — имя виновника катастрофы. Самокритичность никогда не была сильной стороной императора, и читателю трудно представить себе, на какие жалкие уловки шел этот “гений”, к каким убогим софизмам прибегал лишь бы отыскать причину бед за пределами истинных, лежащих на поверхности причин: своей собственной глупости и безграничного властолюбия.
Как и все “цари”, Бонапарт был бесстрашен перед лицом возможной конкуренции со стороны других даровитых честолюбивых людей и чувствовал это бесстрашие в себе. Он говорил: “Я не боюсь энергичных людей. Я умею пользоваться ими и руководить ими; кроме того, я ничем не нарушаю равенства, а молодежь, как и вся нация, дорожит только равенством. Пусть у вас будет талант, я вас выдвину; будут заслуги — я буду вам покровительствовать. Все знают это, и общая уверенность в этом идет мне на пользу.” В этом высказывании Наполеона много правды и много лукавства. Не боясь никого, он тем не менее безумно ревновал и к чужой славе, чужому авторитету, готов был погубить и губил тысячи людей из одного страха, что лавры триумфатора могут достаться другому. Например, во главе остатков отступающей из России Великой армии Бонапарт специально оставил бестолкового, слабохарактерного Мюрата вместо энергичного, уважаемого в армии пасынка Евгения Богарнэ. Катастрофа не заставила себя ждать. В связи с ней Коленкур замечал: “…своего рода недоверие к близким и вообще ко всем, кто приобрел личный авторитет, было всецело в духе императора и уживалось с его характером”.
