Или вот еще одно чрезвычайно выразительное признание, сделанное в интервью известным поп-певцом Джордж Майклом. На вопрос, почему в его доме такая скучная мебель, он ответил: “Я предпочитаю скучную мебель.
“Крепостные” — самые милые люди на свете. В их поле дышится легко, как ни в каком другом. И не без причины. К примеру, душа 1-й Воли бетонными надолбами своего “Я” на дальних подступах встречает всякого праздного посетителя. 2-я Воля более доступна, но проникновение в ее каучуковую суть так же имеет неясно читаемые, но ясно ощущаемые границы. Поле души 3-й Воли размыто и дает о себе знать не столько твердостью, сколько разлитым в воздухе нервным электричеством.
Иное дело, 4-я Воля, ее поле можно проходить насквозь, въезжать на танке — сопротивления не будет. Потому так легко дышится в поле “крепостного” — оно разряжено. Про Дарвина с его 4-й Волей вспоминали так: “Кому хоть раз посчастливилось сидеть с ним за одним столом… в тесном кругу добрых друзей, а особенно если соседкой его оказывалась милая женщина, тот не скоро такое забудет.
Внешне 4-я Воля практически ничем не отличается от 2-й Воли. Ей присущи те же естественность и простота поведения, уважительность и деликатность обращения, безмятежность и открытость взгляда. Право, я и сам не берусь отличать “крепостного” от “дворянина” при шапочном знакомстве. Впрочем, как уже говорилось, при всем своем сущностном различии Вторая и Четвертая функции внешне почти неотличимы.
Картина мироздания, живущая в душе 4-й Воли, практически повторяет соответствующую картину 1-й Воли, т. е. космос — это иерархия, состоящая из двух ступеней: верхней и нижней. Разница в том, что “крепостной” автоматически помещает себя не на верхнюю, как “царь”, а на нижнюю ее ступень, отводя себе роль пасомого, подчиненного, ребенка.
Отсюда одна из характернейших примет 4-й Воли — ее безвременная детскость, которую, в силу искренности и простодушия, не хочется называть инфантилизмом. В принципе, и 3-я Воля инфантильна, но она пытается маскироваться под взрослого и тем отталкивает. 4-я Воля не маскируется и тем очень располагает к себе, хотя есть в ее поведении черты, вызывающие недоумение и оторопь. Например, Жан-Жак Руссо, попав под одеяло к мадам де Варанс, и там продолжал называть ее “мамочкой”, хотя характер отношений очевидно противоречил такому обращению.
Безграничная исповедальность — ахиллесова пята и характернейшая из примет “крепостного”. Толстой долго страдал от того, что не способен писать с той искренностью, с какой написана “Исповедь” Руссо. И страдал напрасно. Толстому, с его 1-й Волей, просто не дано было писать с такой бесшабашной откровенностью, на которую способна только 4-я Воля. А легко дается исповедальность ей потому, что у “крепостного” отсутствует чувство личностного самосохранения, не дорога Воля — опора личности, удар по которой мог бы серьезно потрясти его существо. Например, император Клавдий способен был публично сказать на суде об одной из свидетельниц: “Это отпущенница моей матери, из горничных, но меня она всегда почитала как хозяина, — говорю об этом потому, что в моем доме и посейчас иные не признают меня за хозяина”, — и нисколько при этом не смутиться. И не смутиться потому, что гласности предавалось то, что ему, императору и так было известно: он не личность и, что самое важное, не личность, нисколько не обеспокоенная своей безликостью.
Заниженная самооценка — несравненный, бесценный дар. Она делает жизнь “крепостного” как ни у кого легкой, безоблачной, а психику такой устойчивой, что даже время, непременно оставляющее зарубки на нашей душе, развинчивающее психический механизм, над 4-й Волей не властно. Когда твердая основа личности отсутствует, порка — непременная спутница жизни, не более эффективна, чем порка болота.
